— Терпи, зайчик, — приговаривала Шурка Ерохина, теперь она не казалась сонной, движения были резкие, уверенные. — Терпи, зайчик. — А сама прикручивала руки зашедшемуся в крике солдату к доске, лежащей поперек стола, солдат вырывался, от боли силы его утроились, и он никак не давался. — Помогите кто-нибудь!
Фомин от двери, едва положив своего раненого, прыжком поспешил на помощь Ерохиной, придавил бьющееся в судорогах тело и прикрутил ремнем вторую руку до самого плеча.
— Вот и готов, зайчик. Ори. Когда кричишь, легче. Перевяжем тебя сейчас.
К прикрученному раненому уже шла Касьянова, которая всегда принимала раненых сама, не передоверяя этого никому, определяла характер и степень тяжести ранения, назначала операции, если их только можно было делать в условиях медсанбата, и везде и всюду умудрялась поспевать.
Однажды, под новый, сорок пятый год в медсанбат прибыл незнакомый офицер. Судя по тому, что он прибыл на «додже» начальника оперативного отдела штаба дивизии, думали, что он какое-то большое начальство, но он представился как комбат-два двести сорок шестого гвардейского полка. Фамилия майора была Беляев. Фомин сам слышал, как тот представлялся Касьяновой.
— Здесь у вас двое моих обосновались — Абассов и лейтенант Покровский. Можно их увидеть, товарищ капитан?
— Не возбраняется, майор. Я давно уже заметила, что командиры к нам прибывают только тогда, когда их подчиненные, что лежат на излечении, вдруг становятся им крайне необходимыми. Думаю, что вы не исключение.
— Если начистоту, то да. От обоих имею сведения, что готовы в строй.
— Лихо у вас получается. Нам, грешным, только фиксировать ваши решения или вы медицине хоть что-нибудь оставляете?
Майор был обходителен, но настойчив. Насчет выписки своих не настаивал, но с его слов получалось, что его офицерам и делать тут больше нечего.
— Идите к своим, товарищ майор. Вот старшина вас проводит, — Касьянова показала на Фомина, оказавшегося под рукой. — А я пока посмотрю их истории на предмет вашей просьбы.
Они разошлись. Касьянова и без бумаг знала, что те, о ком просил Беляев, практически здоровы и день-два для них ничего не решает, и поэтому много времени на раздумья ей не понадобилось. Она была согласна выполнить просьбу комбата, но не хотелось показывать, что вот так запросто из медсанбата можно получить кого пожелаешь — тогда сюда понаедут из всех частей дивизии и растащат своих. Выждав кое-какое время и посчитав его достаточным, она пошла в палату, где лежали беляевские кадры.
У двери толпились раненые, сестры, а из палаты слышался гитарный перебор, и спокойный чистый голос пел так хорошо и задушевно.
Песня всем нравилась, у дверей и в палате было тихо.
Людмила Алексеевна, едва закончилась песня, протиснулась в палату и увидела, что комбат Беляев стоит с гитарой.
— Плохая песня, майор, — несмотря на всеобщее одобрение, сказала она. — Неужели вы думаете, что женщинам все равно, кого обнимать?
При этих словах кое-кто из медсанбата, судачивших о ее «романе», насторожился.
— Нет, не думаю, — ответил Беляев. — Но из песни слова не выкинешь.
— Тогда выкидывайте ее целиком. Шучу, конечно. Спасибо за шефский концерт, и можете забирать ваших.
— Это вам за них спасибо, но не сочтите за нахала, если выскажу еще одну просьбу.
— Какую?
Они вышли из палаты, и, когда остались наедине, Майор изложил суть.
— Тот старшина, что меня провожал сюда, Фомин, просился в батальон, и я ему сказал, что есть вакансия. Как вы на это смотрите?
— Подумаю, — серьезно сказала Касьянова, вспомнив рапорт старшины и свой разговор с ним.
Через неделю после Нового года в медсанбат пришел приказ об усилении эвакопунктов в частях дивизии и организации полевых перевязочных пунктов, а это могло значить только одно — наступление должно начаться не сегодня завтра. Вся дивизия перебрасывалась за Вислу.
В полк Клепикова, двести сорок шестой гвардейский, из медсанбата отправлялись шестеро — пять девушек и Фомин.
— К утру быть в ротах. Фомин за старшего, — объявила свой приказ Касьянова, и старшина повел свою девчачьи группу по хоженой-перехоженой тропинке к шоссе, по которому каждую ночь шли и шли войска за Вислу.
Фомин выругался бессвязно, длинно и зло. Было отчего. Весь его маленький отрядик, девушки, порученные начальством его попечению, беспомощно валялись перед ним в свежем, пушистом снегу и не подавали никаких признаков жизни, потому что успели угореть в наглухо закрытой землянке за те три часа, что он пытался найти оказию на тот берег Вислы.
