Чемпион и Фомину не нравился. Прилизанный, причесанный, но насчет Швейка он с сапером не согласился. Очень уж там немцы были все глупые, и Фомин не мог себя даже заставить улыбнуться на этих комедиях. Умом понимал, что кино делали люди, может быть, сроду не видавшие живых немецких солдат или видевшие не тех немцев, на каких он сам насмотрелся. Если кино верить, хоть нашему, хоть английскому, то таких немцев можно разбить если не завтра, то уж послезавтра — это наверняка, да еще с такими развеселыми парнями, как Джек Патерсон и веселые английские солдаты армии Монтгомери. Где они теперь?
Летом на всех политинформациях говорили и в газетах писали, что союзники успешно высадились в Нормандии, на полуострове Котантен, поначалу вроде бойко пошли по Франции, но сейчас, поговаривают, застряли, и надолго, у какой-то линии Зигфрида.
В Тихом океане американцы сбили несколько японских самолетов с летчиками-смертниками — камикадзе. Среди раненых эта новость почему-то вызвала оживление.
— Это вроде нашего штрафбата у них, но только за деньги, ну и ордена там разные, — пояснял сапер другому раненому, сидевшему впереди. — Сразу, авансом, дают, а не посмертно, чтоб мог по молодому делу перед своими японками покрасоваться.
— Ты думаешь, японке его деньги-ордена нужны? Бабе, она везде одинакова, хочется, чтоб он с войны вернулся, — вздохнул впередисидящий, но его замечание не расхолодило сапера, и он развил свою мысль: — Я бы на месте наших генералов такое и у нас бы сделал. Набрал бы дивизию, а то и целую армию — и прямиком на Берлин! Вот бы шороху навели! Скажи, старшина, — призвал в свидетели Фомина разошедшийся сапер. — Запросто бы до Берлина дошли, если так, чтоб вся армия сплошь из Героев Советского Союза!
— И даже ездовые из нестроевых? — уточнил рядом сидящий Никитич.
— Нестроевых в такую армию не брали бы, — парировал сапер.
— Тогда вот что я тебе скажу, милок. Сдохнет на третьи сутки без нашего брата твоя самая геройская армия. Кто ж им харч готовить будет, обихаживать их, раненых героев таскать? Не знаешь? Тогда не мели. Негерои тоже нужны, и до Берлина им без нас не дойти, и без всех наших баб и детишек, что в тылу остались.
Над сапером посмеялись — Никитич поддел его ловко, и Фомин с ним полностью был согласен, но что касалось его самого, то тут он считал себя обиженным. Здоровый мужик, способный носить оружие, должен околачиваться с девчатами во втором эшелоне, да с перестарками, вроде Никитича. Тут ранить могут только по глупости или по нечаянности: под бомбежкой или на дурной мине, что ставила аковская самогонщица, а то и нарваться на бандеровскую пулю, но по-настоящему воевать с фашистами можно только на фронте. В это Фомин твердо уверовал и непоколебимо на этой мысли стоял. Хотелось мстить за погибших на его глазах, за Борьку, за все, что испытал. Так и написал в заявлении о вступлении в комсомол:
«Хочу быть в первых рядах борьбы с проклятыми фашистскими извергами».
В комсомол его приняли. Лейтенант из политотдела дивизии вручил билет, пожал руку и пожелал боевых успехов. И все. Оказалось, что комсомольский билет в кармане вовсе не обозначал, что его, старшину Фомина, немедленно отправят туда, где он с оружием в руках делом может доказать все, чего на бумаге не выскажешь.
Тогда он написал рапорт по команде с просьбой отправить его на фронт. Капитан Касьянова вызвала его к себе и сказала, что за такие рапорты, будь ее воля, она бы отдавала под суд военного трибунала. «Ваш фронт там, куда вас послали! — сказала она, подытожив свой разнос, и тут же, при старшине, порвала его рапорт. — Жалуйтесь на меня кому хотите».
Жаловаться Фомин не стал. При всех вывертах характера Касьяновой была она хорошим доктором и добрым человеком, раненые ее любили и верили ей, поэтому ни о каких жалобах и речи быть не могло. Оставалось ждать.
Кинохроника подходила к концу. Вокруг громко разговаривали, курили, смеялись люди, когда открылась дверь и кто-то крикнул:
— Персонал! На выход!
Фомин вместе со всеми санбатовскими поднялся и, совсем не сожалея, что не удалось посмотреть кино, покинул темный сарай. Прибыла новая партия раненых, и надо было их выгружать, размещать, готовить к операциям и перевязкам. Где-то за Вислой прошла неудачная разведка боем, и вот теперь санбату работа.
— Сейчас, ребятки, сейчас. Раз сюда приехали — жить будете. Терпи, казаки, у нас тут девчата такие, кого хочешь на ноги поставят. Давай, милок, вставай. Рука у тебя поранена, а ноги целы. Пошли, сами пошли, а я тебя поддержу, — говорил первое, что придет в голову, Фомин, совсем не замечая, что делает это совсем как Никитич, лучше которого мало кто мог утешить человека.
Тяжелых перетаскивали на носилках в приемную, где среди запаха крови, пота, пороха и хлорной извести распоряжалась дежурная служба: обрезали лохмотья одежды, раздевали, отделяли живых от мертвых, отчищали от песка, копоти и грязи — все это было среди стонов и криков, всхлипов и воплей.
