Разомлевшие от еды и тепла люди тут же, прямо на полу, укладывались спать, отведя самые теплые места у изразцовой печки-голландки механикам-водителям самоходок, которым досталось несравненно больше, чем другим. У всех троих были покрасневшие глаза, воспаленные от снежной слепящей белизны, режущего холодного ветра, влетавшего в передние люки — их держали открытыми, потому что, в триплексы глядя, машину четверо суток вести невозможно. Механики дружно захрапели, за ними — все остальные, кому полагалось спать. Сны им не снились. Фомин улегся последним, пока не проверил еще раз машины, посты и радиста в самоходке, державшего рацию в положении «на прием».
— Если что — буди, — приказал старшина Кремневу, укладываясь.
Тот оставался за дневального и через час должен был смениться.
Фомину казалось, что он ни минутки не спал, а только прилег.
— Вставай, старшина! Подъем! — тряс за плечо Кремнев.
— Что? Что передали? — подумал старшина о рации на приеме, считая, что их разыскал чей-то приказ.
Фомин ошибался. Приказа никакого не было, и спал он целых три часа — сибиряк не зря слыл за двужильного. Кремневу жалко было будить кого-нибудь на замену, и Фомина теперь он растолкал только потому, что считал происходящее в его дневальство из ряда вон выходящим, в чем без командира никак нельзя было разобраться.
— Слышь, старшина. Поляки там учудили.
— Какие поляки?
— Прислуга ресторанная. Порку устроили. Такое, понимаешь, дело.
Фомин, ничего не поняв из сказанного, только сообразив, что происходит такое, во что придется вмешиваться и что поставило обычно непробиваемого и невозмутимого сибиряка в затруднительное положение. Старшина поднялся и пошел туда, куда показывал Кремнев. Фомин вспомнил, что это та самая подсобка, где они в самом начале разыскали прислугу. Оттуда пробивался свет и доносилась какая-то возня.
Фомин толкнул дверь, по инерции сделал шаг вперед и оторопел, поскольку увидел такое, что совершенно не рассчитывал увидеть, — при свете десятилинейной лампы пожилой поляк-хозяин и щеголеватый официант в накрахмаленной белой рубахе по очереди били розгами кого-то распластанного на короткой широкой лавке. До крови били.
— Что это у вас? — Старшина, еще не закончив вопроса, понял, что тот, кого бьют, — женщина и ее распяли, растелешили и успели до того искровенить ей спину и ягодицы, что только диву можно было даваться, как бедолага смолчала и даже не крикнула.
Хозяин вытянулся, как на смотру.
— То кара, панове. За приязнь до шкопа, панове, пецдесят ото вшистко. Людовым судом. — Хозяин потряс прутом, вытащенным из метлы-голика. В руках парня в накрахмаленной рубахе был такой же.
Они оба наперебой стали объяснять, что именем собравшихся наказывают молодую официантку, путавшуюся, по их словам, с немцем или с немцами. Остальная прислуга молчала, а та, о которой шла речь, так и оставалась лежать, даже не пытаясь встать или одеться.
— П-а-нятно, — протянул Фомин, и ему захотелось почесать затылок, но он сдержался.
Ничего понятного для него не было, и что он должен теперь делать — старшина не знал, впервые в жизни выступая в качестве судьи высшей инстанции. С одной стороны — вроде все правильно и бьют за дело, а с другой — два здоровых бугая устроили цирк и — не такие они с виду, чтоб им с первого слова верить — добросовестно, ничего не скажешь, отделали бабу. Откуда ж ему, старшине, теперь знать, что у нее было или не было с немцами? Да и было ли? Ишь как зад ободрали, а молчала. Значит, достоинство имеет, гордость свою и на немецкую шлюху-подстилку не похожа — их Фомин тоже видел. Может, оговорили? А может, все-таки было, и эти мужички, что сейчас лютуют, мать их растак, мстители нашлись, небось сами перед юбкой заискивали, а вот теперь, пользуясь, что он, Фомин, со своими продрогшими и не спавшими четверо суток товарищами пришел сюда, будут истязать бабенку, и получается, что вроде бы даже с его благословения.
Все собравшиеся смотрели на старшину и оставшегося за порогом Кремнева — тот вроде бы и присутствовал, а вроде бы и нет — и старшине показалось, что даже спящая Венера, которую по приказу лейтенанта — может, и его разбудить? — затащили сюда, в подсобку, сейчас проснется и любопытно уставится на него, как вот эти обалдуи, надумавшие таким образом отмечать первый день своего освобождения. В душе старшина ругался самыми последними словами и на поляков, и на Кремнева, и на женщину, из-за которой разгорелся сыр-бор. Хозяин, как назло, сиял подобострастием. Фомин, поглядев на розгу в хозяйской руке, потянулся к ней.
— Дай-ка сюда. И ты тоже, — это относилось к официанту.
— Пан желает карать? — Официант отдал розгу с церемонным поклоном, будто прислуживал за столом.
— Не желаю, — сказал старшина. — И вам не советую. Мужики, называется.
Старшина брезгливо отбросил прутики в угол, к голику, из которого они были выдраны, хотел было уйти, но, поглядев на исполосованное тело, остановился, сказал Кремневу:
— Сумку санитарную притащи. На самоходке. Сзади, где трос.
— Угу, — ответил Кремнев и скрылся и через некоторое время притащил то, что просил старшина.
