К полуночи самоходки и взвод Фомина оказались почти у центра города — чувствовалось по обилию витрин в первых этажах домов.
— Хрен отсюда выберешься в потемках, — сказал лейтенант-танкист Фомину. — Ночевать надо. У меня водители одурели. Давай место искать, старшина.
Подвернулся двор с тремя глухими стенами домов, и его быстро проверили по этажам и подвалам — немцев не было. Самоходки загнали во двор дома на Прядильной улице — лейтенант сам ходил читать название с фонариком, когда из штаба бригады потребовали координаты. Плана города у лейтенанта не было, у Фомина тоже, и они передали по рации название улицы и номер дома.
— Вот и адресок дали, — подытожил лейтенант. — Скоро будем получать письма. Желательно от девушек, не получающих писем с фронта. Мы просыпаемся, старшина, а нас письма ждут. Красота! Я слыхал, что после войны всем, кто воевал, специальным приказом будет разрешено спать пять суток кряду. Орденоносцам — соответствующие льготы. Спишь, а тебе очередные звания, награды, выслуга — все идет, только насчет кормежки я еще не продумал. До или после сна давать? К слову, старшина, или у меня аппетит разыгрался, или всамделе харчами пахнет? Пошли узнаем.
Танкиста чутье не подвело. Во двор выходила кухня маленького ресторанчика, и там на плите стояла горячая еда в кастрюлях, но людей — никого.
— Свети, старшина, поглядеть хочу, можно это есть или нет. Четвертые сутки сидим без горячего и броняшку горячим комсомольским дыханием, как пишут в газетах, греем — заслужили мы за это ужин человеческий? Давай кого-нибудь найдем, недалеко ведь ушли, сидят, наверное, в убежище.
Лейтенант ошибся. Ресторанная прислуга сидела не в убежище, а в кладовке для продуктов. Сидели тихо, как мыши, и, когда Фомин с лейтенантом в два фонаря высветили их напряженные, испуганные лица, только кто-то из них слабо вскрикнул от резкого луча и снова испуганно притих.
— Все выходи! — скомандовал старшина. — Немцы, фашисты есть?
— Нема шкопов, пан. Мы поляки. Здесь ресторация, пан, — ответил вежливый мужской голос.
Прислуга была перепугана и, выйдя из кладовки, сгрудилась в угол обеденного зала.
— Да скажи ты им, старшина, пускай свет зажгут. Светомаскировка висит, чего бояться, а то в темноте они не поймут, с кем у них разговор.
Зажгли три керосиновые лампы. Электричества не было, хотя, как поляки говорили, лампы погасли перед самым приходом Фомина в ресторан, и кто-то даже пощелкал кнопкой выключателя.
— Хватит света, — сказал танкист. — Ложку в ухо ребята не пронесут. Харчи есть, натоплено. Чем не рай? — Лейтенант огляделся и увидел портрет Гитлера, ободрал его со стены и грохнул на пол. — Совсем ни к чему аппетит портить. — Потом прошел вдоль стен и обнаружил еще картину. — Гляди, старшина. Черт-те как живут. Фюреров, баб голых понавешали. Фрицы в своих блиндажах из журналов похабень вырезают и вешают, а мирное население себе моду взяло, и вот она, во всю стенку развалилась. Что это такое, я спрашиваю?
— То сонна Венера, пан офицер, репродукция образа знани майстра Джорджоне, — объяснил пожилой поляк с усиками.
— Сам вижу, что образ. Только почему голый совсем? Убирайте! Пускай спит не там, где мужики обедают. Ферштеен? Она тут поспала, теперь мы будем. Переведи ты им, старшина, растолкуй, что нас покормить надо. Пускай наскоро что-нибудь изладят.
Объяснять много не потребовалось. Узнав, в чем дело и что требуется, пожилой поляк цыкнул на своих, и те начали суетиться, а пожилой начал спрашивать Фомина — на сколько персон пан офицер приказывает накрыть стол.
— Персон будет тридцать три, — ответил Фомин, считая свой взвод, танкистов и себя с лейтенантом.
Поляк оказался хозяином ресторанчика и распорядился на удивление быстро. За считанные минуты накрыли столы и разложили приборы.
— Вот это да! Европа! — удовлетворенно отметил лейтенант, глядя на крахмальные салфетки, сноровистых официанток и стол, сервированный будто для дипломатического приема. — Зови персон, старшина, а то у меня аж в брюхе колики начались, до того вкусно пахнет.
Долго собирать не пришлось. Вскоре все, кроме оставшихся у машин и ворот караульных, чинно уписывали горячую еду, а по улице мимо, за окнами, грохотали гусеницы, ревели двигатели машин — это в город весь остаток ночи входили вторые эшелоны и тылы. Бойцы ели гуляш, а лейтенанту и старшине хозяин распорядился подать куриные котлеты и лично услужливо стоял сзади, пока лейтенант не взмолился:
— Слышь, пан, не стой над душой, отойди.
Хозяин отошел и стал у стены, раздумывая, по какой причине он вызвал такое неудовольствие русского офицера, которому хотел услужить лично, как и полагалось хорошему хозяину при посещении его заведения высоким гостем.
Хозяин не знал, что и лейтенант, и старшина Фомин были в ресторане впервые и этикета не знали.
