Я сдвинула волосы в сторону и повернулась к Лоуренсу спиной. Под линией роста волос он наверняка мог увидеть знак, до смешного похожий на его: чёрную витую спираль.
— Моя жизнь никогда мне не принадлежала, хотя про дедушку я тебе не врала: я не жила в обители постоянно, примерно треть года я проводила в отцовском доме, и дед был единственным человеком, который любил меня. Но он ничего не знал, и изменить ничего не было возможно. Достигнув восемнадцатилетия, я должна была убить тебя, младшего любимого сына высокого грая де’Браммера, тем самым отомстив за смерть Ланы Хоуп, за надругательство над её телом, её жизнью. Так решил мой отец. Сёстры тёмной обители нанесли этот знак, повернув мою судьбу, задав ей единственное направление. Я исполнила своё предназначение, и сегодня я вернусь в Тёмную обитель, чтобы остаться там навсегда, прислуживая тёмным сёстрам, а ты умрёшь. Только не думай, что меня это радует. Я ненавидела свою жизнь там. Но у меня нет выбора, грай. Эта печать ведёт меня, точно я шарнирная деревянная кукла, чьи руки и ноги насквозь прошиты нитями, привязанными к деревянному кресту. Мне жаль. Ты — сын своего отца, глупо было бы ожидать от тебя благородства, ты раб своей похоти, как и он, но… Зла в тебе нет. Я знаю, я чувствую. Возможно, годы спустя ты стал бы таким же, как он. Этого мы уже никогда не узнаем. Мне жаль, что тебе пришлось отвечать за чужие грехи. Мне тоже пришлось. Отец умер пару месяцев назад, и я не успела сказать ему, как ненавижу его за то, что он выбрал меня слепым орудием своей мести. Лучше бы он бросил колыбель с дочерью гурстинской беженки в реку.
Я наклонилась к лицу Лоуренса, вдыхая ускользающую жизнь. Коснулась губами его губ — они показались мне ледяными.
— Я могла бы убить тебя раньше. Могла бы, грай. Но… я сама захотела испытать всё то, что было сегодня между нами. Может быть, зря. Сёстры тёмной обители не знают мужчин. Мне же хотелось иметь такие воспоминания, хотелось почувствовать себя нормальной. Хотя бы на пару часов. Свободной. Живой. Любимой. Было так легко поверить, что ты можешь полюбить меня, грай…
Мой голос сорвался.
— Спасибо тебе. Мне было хорошо с тобой, грай, хоть ты и не прав. Прощения не прошу. Прощай. Надеюсь… надеюсь тебе тоже было не слишком больно, Лоуренс.
Я попробовала его имя на вкус — в последний раз.
— Прощай, светлый грай.
Он прикрыл глаза, то ли от бессилия, то ли от боли, то ли не желая видеть меня.
Вот теперь точно — всё.
Я быстро оделась, кое-как застегнула неудобные застёжки свадебного платья. Только длинные волосы мешались, никакой тесьмы я не обнаружила, а заколки, с помощью которых Бесли делала мне причёску, остались где-то в ванной комнате. Я собрала волосы в кулак и прикрыла глаза, собирая всю свою силу, как учили меня в тёмной обители. А потом дёрнула.
Пучок волос остался в кулаке, словно над ним невидимый убийца взмахнул острым лезвием, я ссыпала их на пол, точно пепел. Теперь пряди моих волнистых чёрных волос едва достигали плеч. Стало немного легче, словно я избавилась не только от этой тяжести.
Время, время подгоняло.
За время моей невольной исповеди умирающему Лоуренсу все свечи погасли, и одновременно стало холоднее. Вместе с хозяином из дома уходили тепло и свет.
И мне тоже пора было уходить.
Во всём доме стояла тишина, абсолютная, глухая и слепая тишина. Я доберусь до храма тёмной обители не позднее завтрашнего заката. Тёмная печать непривычно отчётливо пульсировала, словно подгоняя, торопя вернуться — скорее всего, так оно и было. Её воздействие завершится, когда я вернусь туда, чтобы разделить судьбу прочих сестёр, молящихся своим, забытым прочими богам, закрывшимся от всего мира. Моя жизнь, отданная служению — такова была плата за исполненное желание отца.
«Как глупо и несправедливо, — подумала я внезапно. — Он даже не узнал о том, что его мечта сбылась. Он пожертвовал двумя ни в чём не повинными людьми, бросив их жизни на алтарь собственной боли».
Человеческих стражей бояться не было нужды: я умела отводить людям глаза, становиться беззвучной и неприметной. А оказавшись за стенами храма, я попросту исчезну из этой жизни.
Хотела ли я этого?
Я никогда не задумывалась над этим. Я привыкла к печати, считая её своей судьбой, единственно возможной из всей палитры судеб. Привыкла к мысли, что Лоуренс де’Браммер обречён, что его смерть — гарантия моей жизни. Печать требовала полного подчинения, жестоко наказывая за отступления — и я подчинялась. Я чувствовала её всегда. Отец, сёстры из храма тёмной обители — все вокруг постоянно говорили мне о моём пути, с которого нельзя сворачивать.
…кроме дедушки.
Дедушка ничего об этом не знал и знать не мог, поэтому он-то болтал со мной обо всём на свете. Он хотел, чтобы я училась, получала учёную степень, чтобы выбирала свою собственную дорогу, принимала решения самостоятельно, даже если они шли вразрез с тем, что считалось правильным и привычным.
