В первую встречу с Лоуренсом я следовала заранее заготовленному сценарию во всём. Во всём, кроме, пожалуй, одного — моё удивление при виде его нашивок было совершенно непритворным.
Удивление, уважение, даже восхищение его достижениями. Тёплое воспоминание из детства о том, как дедушка показывал мне толстую пыльную книгу с картинками, изображавшими символику достижений каждой ступеньки лестницы учёных — мечта романтика Лоэни Хоупа, не воплотившаяся как в его непростой жизни, так и в несчастливой жизни сына. Неосуществимая в принципе для его единственной внучки.
Моя рука уже несколько минут лежала на дверной ручке. Стоило повернуть её — и выйти из гостиной, оставив за спиной неподвижного Лоуренса в окружении хрустальных осколков. Но неожиданно для себя я разжала пальцы. Сжала в ладони кулон-полумесяц.
Кулон был подарком отца. Вполне в его духе — подарить дочери украшение со смертельным ядом внутри.
…со смертельным ядом в правой половинке полумесяца — и противоядием в левой.
Я застыла перед так и не открытой дверью, чувствуя, как колотится сердце — невообразимо громко в мёртвой тишине дома. Что станет со мной, если я сделаю то, о чём не могла даже помыслить за все восемнадцать лет своей жизни? О чём не могла и мечтать?
Приму своё собственное решение.
Это так просто…
И одновременно — очень и очень трудно.
Казалось, я разрываюсь на две половины — мучительно, с хрустом ломающихся костей и рвущихся сухожилий. Одна половинка меня, Лины Хоуп, была той самой Линой, которая росла, чтобы стать слепым орудием чужой мести. Я сказала правду Лоуренсу: мы с отцом были одни друг у друга в целом мире. Особенно когда умер дедушка… И всё же эта кажущаяся близость была чудовищной ложью.
Не было у меня отца, в ещё большей степени, чем не было матери. Он предал меня, предавал снова и снова, год за годом приводя на обучение и содержание в нуждавшуюся в новых адептках Тёмную обитель. Не жалел, не щадил, не признавал, был готов сломать и вышвырнуть, если бездушный инструмент посмеет проявить волю.
А вторая половинка Лины Хоуп была совсем иной. Та, что дискутировала с дедушкой о планетах, армиях, мореходстве и роли женщины в современном мире, та, что могла поцеловать мужчину, который ей нравился, без стыда и сожалений, помечтать о будущем. Лана Хоуп не смогла родить ребенка, унаследовавшего магию граев.
А я могла бы…
Мужчина, ребёнок, семья, близость, свобода, Высшая школа в Фаргосе — всё то, что было моей недостижимой мечтой, для кого-то являлось естественной строкой в списке ближайших планов.
Тёмная магическая печать зло обожгла мою шею так, что я вскрикнула от боли. И тут же упрямо сжала губы. Резко развернулась и сделала несколько шагов к круглому столику, схватила кувшин с водой и плеснула на донышко первой попавшейся кружки. Разломила кулон — пальцы дрожали так, что я испугалась, что могу выронить кружку из рук. Высыпала в воду противоядие, размешала пальцем, опустилась перед Лоуренсом на колени. Приподняла его голову, устраивая её на своих коленях.
Слишком поздно?..
Глаза его были закрыты, почерневшие губы плотно сжаты. Я надавила на щёки, заставляя мужчину приоткрыть рот, и стала вливать прозрачную жидкость, кривясь от усиливающейся боли в магической печати, расползавшейся по моему телу, как яд расходился по телу Лоуренса. Часть жидкости с противоядием вылилась изо рту, тонкая струйка потекла по щеке, но всё же какую-то часть он, очевидно, проглотил. Кружка таки выпала из моих пальцев, казалось, печать загорелась, а вслед за ней стали тлеть волосы и обугливаться кожа. Шатаясь, я встала, кое-как устроив так и не пришедшего в себя грая на полу, и побрела к двери, не оглядываясь, потому что не было ничего невыносимее этой боли, карающей меня за своеволие, за желание быть собой. Убийственная невыносимая боль.
Я не вынесу…
Пусть так.
«Пусть так, — шептала я, с трудом переставляя ослабевшие ноги, едва не свалившись с лестницы, держась одной рукой за стену, а другой слепо водя в воздухе. — Пусть так. Лучше — пусть так».
— Он снова пришёл, сестра. Ждёт у ограды.
Я прислонилась спиной к стене, сжимая в руках влажную тряпку, которой протирала пыль с изуверских чугунных подсвечников. Казалось, на один такой, покрытый филигранной резьбой, мельчайшими выемками и выступами, выпуклыми орнаментами и узорами, должна уходить как минимум треть жизни мастера. Стоило ли так стараться, чтобы потом какая-нибудь серая, то есть младшая, непосвящённая, сестра тёмной обители проклинала тебя за забивавшуюся в каждую такую выемку, под каждый выпуклый выступ пыль, а твоё имя было покрыто и вовсе несводимой пылью забвения?!
Впрочем, если приглядеться, можно было увидеть инициалы мастера на дне подсвечника.
Л.Б.
Эль Бэ
