— Раздевайся. Наденешь мою тунику и выйдешь, несколько раз мне давали поручения в ночное время, так что никто не удивится.
— Но защита…
— У меня есть ключ.
Она протянула мне камень, на вид совершенно простой. Вероятно, я ещё слишком мало знала и умела, чтобы почувствовать заключённую в нём силу.
— Я не знаю… — охватившее меня сомнение было столь сильным, что я едва не отшвырнула ключ в сторону. — Я не хочу подставлять тебя, и к тому же…
— Иди! — Тиала вложила мне камень в ладонь чуть ли не силой. — Всё бы отдала, чтобы меня за воротами обители кто-то ждал. Кто угодно. Иди! Никогда себе не простишь, если не сделаешь этого.
И я пошла. Каждый шаг отдавался грохотом, звучащим в моих ушах — впрочем, возможно, это был стук сердца. Сколько я не была там, снаружи?
Я шла, повторяя про себя этот вопрос, чтобы меньше стучали зубы. Сколько я не была там, снаружи?
…и не ушёл ли Лоуренс?
Было темно и тихо. А ещё — холодно. Я почувствовала это, как будто раньше моё тело полностью игнорировало весточки из внешнего мира. Впрочем, возможно дело было в накидке, и у сумеречных, «средних» сестёр она была более тонкой, только и всего.
Я подошла к воротам, сжимая камешек-ключ в кулаке. Никаких охранниц не было видно, никто не преградил мне дороги, не спросил, куда я направляюсь в такое времени. После сумеречной трапезы прогулки и уличные хлопоты были не приняты, разве что если помощь требовалась скотине, захворавшей или не могущей разрешиться от бремени.
От ворот скотный двор был далеко.
Тиала не сказала мне, как именно нужно пользоваться ключом. Приложить к металлическим воротам? Постучать? Покрутить в воздухе трижды, вознося молитвы тёмным богам?!
Ни на что особенно не надеясь, я толкнула металлическую створку — и та бесшумно утонула в темноте, открываясь.
Чувство было такое, словно я снова стою на краю Вдовы Лангура — и снова жду встречи с граем Лоуренсем де’Браммером. Тогда я собиралась убить его.
Сейчас же… возможно, дело обстояло полностью наоборот.
Я сделала несколько шагов вперёд, в темноту, которую ничуть не рассеивал тусклый печальный фонарь на высокой чугунной ножке. Заметила несколько клидов с толстыми узловатыми стволами — листва их была бурой, под ногами зашуршала листва.
Осень.
Ну, конечно, осень. Почему-то в обители я совершенно этого не чувствовала.
Каждый последующий давался тяжелее предыдущего. Словно невидимая нить, поводок натягивались, удерживая, напоминая о том, что я больше не принадлежу себе.
— Лина…
Я услышала этот голос за спиной, знакомый и одновременно совершенно непостижимый голос из прошлого — и зажмурилась, вдавила в подушечку большого пальца коротко остриженный ноготь указательного.
— Живой, стало быть?
Мне не хотелось, чтобы он воспринимал меня такой, какая я есть — потерянной, смирившейся, отчаявшейся. С ним хотелось быть другой — дерзкой и решительной.
Хотя бы затем, чтобы прогнать внезапно нахлынувшие воспоминания о нашей последней встрече — обо всём, что предшествовало отравлению. То, о чём я запретила себе вспоминать раз и навсегда.
Потому что это не повторится.
— Зачем пришёл? — голос должен быть твёрже. Громче, твёрже! Я сжала в кулак не только ту руку, где лежал ключ, но и вторую.
— Это действительно ты? — а вот его голос звучал растерянно. Не в силах выносить чужое присутствие за спиной, я повернулась на звук.
Лоуренс стоял всего в шаге от меня. Судя по всему не постаревший — значит, не так уж много времени и прошло. Впрочем, откуда мне знать, как стареют граи?
Он шагнул ко мне, протянул руку и осторожно отстегнул бургат, всё ещё прикрывавший рот, стянул с головы капюшон. Такая ерунда, но привыкшая к сестринскому облачению, обязательному в период бодрствования, я показалась себе едва ли не голой.
— Что тебя удивляет? — пробормотала я, не в силах не смотреть ему в лицо. Не в силах смотреть.
— Ты уже прошла посвящение?
— Ты знаешь, как выглядят те, кто прошёл посвящение?
Мы уставились друг на друга снова. Глаза привыкли к темноте, и вдруг я заметила то, на что не обратила внимания сразу. Оцепенение прошло, я ухватила Лоуренса за рукав, подтащила его к фонарю, уже почти не боясь, что нас заметят.
При свете я поняла, что с ним не так.
Темная паутина под кожей была незаметна сразу и без яркого света, но она осталась. Будто его белая кожа была разбитым и склеенным чёрным клеем фарфором. Почернел и правый глаз, а вот радужка левого осталась голубой. Я чуть отступила, чувствуя тошноту и головокружение, а Лоуренс молча наблюдал за мной.
— Ты выжил, но…
— Но избавиться до конца от последствий отравления не вышло, — закончил он, достаточно нейтральным тоном. — Странно, что я вообще выжил. Как так вышло?
Врать не имело смысла, хотя мне и не хотелось говорить о том, что произошло.
— Я дала тебе противоядие.
Он чуть приподнял бровь, но со следующим вопросом не спешил.
