Ответа я не знал, отчего голова моя шла кругом. Стало ясно
одно, у подножия скифской бабы отгадку мне не найти. Следовательно, настало
время выбираться отсюда. Чего сидеть, ожидая у моря погоды, тем более, что и
морем-то никаким не пахло. Я встал, пошатываясь, будто пьяный. Оперся на
изваяние, оставшееся от кочевников. Мгла, в которой купалась долина, быстро
рассеивалась с наступлением рассвета. Он уже брезжил на востоке, вдоль ломаной
линии горизонта проступила широкая бледно-розовая полоса.
Пока доплетешься до
трассы, совсем рассветет, — напомнил себя я, не спеша, тем не менее,
расставаться с бабой, на которую продолжал опираться. Одна моя часть, не
растерявшая надежды на благополучный исход, алкала возвращения в мир себе
подобных, из которого меня вырвала какая-то неведомая сила. Дорожные бандиты
или безумие, как знать? Homo sapiens, единственный уцелевший представитель
семейства гоминид из отряда приматов — существо стадное, это общеизвестно.
Жизнь в современном стаде — не сахар, но она позволяет, взамен свободы,
переложить часть ответственности на плечи соплеменников. Другая, прагматичная
часть, уверяла: не в этом случае, дружище. Твердила, что для начала, до того,
как я повстречаю первых людей, неплохо бы прикинуть мало-мальски удобоваримый
план. Хотя бы в общих чертах определиться, как быть? Нет, правда, что именно
мне надлежало предпринять в первую очередь? Искать ближайшее отделение милиции
(таковое, вероятно, находилось в Калиновке), и озвучивать там историю своих
злоключений? Пожалуй, это был заведомо провальный вариант. Да одного рассказа о
моих простреленных капитаном-оборотнем руках, чудесным образом исцелившихся
после падения в шахту, которая на рассвете испарилась, уже бы хватило с
головой, чтобы на мне оказалась смирительная рубашка. Или, за неимением ее,
наручники. Значит, требовалось что-то еще. Но, вот незадача, я даже отдаленно
не представлял себе, что. Больше всего на свете мне хотелось прижаться к жене и
дочери, снова очутиться с ними в «Морском бризе». Что же до всего остального?
Что до остального, каюсь, я мечтал, как можно скорее перевернуть страницу.
Выбросить из головы, как дурной сон. Тем более, что я, похоже, утратил
способность отличать сны от реальности.
— Так и не придя к единому знаменателю, я медленно
побрел вниз по склону туда, где, на мой взгляд, должна была находиться
автомобильная дорога. Овечка, отбившаяся от стада и пастухов. В цивилизацию,
как, вероятно, выразился бы Пугик.
***
Пока я спускался в долину, вышагивая все бодрее по мере
того, как сердце, набирая обороты, качало кровь, гоняя ее по бесчисленным
руслам вен, артерий и капилляров, окончательно рассвело. Накануне утром мне
было не до любования чудесными видами, открывавшимися со всех сторон, куда
только ни кинь. Не то, чтобы мое положение кардинально переменилось, и настало
подходящее время для обзорных экскурсий, конечно же, нет, но... Но, я был жив.
Более того, имел кое-какие основания надеяться — с моими друзьями — тоже
обошлось.
Привиделось, — как
заклинание, твердил я. — Может, мы с Пугиком решились сделать привал, и капитально накатили?— За
неимением иных объяснений выходило довольно-таки убедительно. В конце концов,
всякое бывает, разве не так? Вот, тот же Игорь, помнится, после защиты
институтского диплома, так нарезался, что каким-то образом уехал в пригород.
Где и продрал глаза на следующий день, обнаружив себя в квартире совершенно
незнакомой женщины, по доброте душевной подобравшей его прямо на улице, чтобы
не замерз до утра. Дело было в марте, стояли трескучие морозы, зима боролась до
последнего вздоха. Позже, когда мы, покатываясь со смеху, обсуждали это
пикантное происшествие, Пугачев клялся и божился, будто и в толк не возьмет,
какая сила выдворила его из города. Первую бутылку «Шампанского» мы откупорили
еще в поточной аудитории, потом загружались пивом у метро «Политехнический
институт», откуда отправились на Подол, к приятелю одного из одногруппников. Когда перешагивали порог квартиры, Пугик
уже накачался в доску. Тем не менее, у него достало пороху, чтобы, в
невменяемом состоянии отправиться на подвиги…
Тридцать километров
для бешеной собаки не крюк, — вынужден был признать по итогам разбора
полетов Пугик. Кажется, его уши горели огнем, словно спирали в калорифере.
Солнце, оранжево-красное поутру, словно желток настоящего
крестьянского яйца, явило миру свою макушку. Густой, будто скисшее молоко
туман, клубившийся в низине, куда я держал путь, исчез, выпал росой, заискрился
миллионами капелек с каждой травинки. Степь ожила, потянулась навстречу новому
дню, откликнулась радостным чириканьем птиц и стрекотом насекомых.
С добрым утром, —
словно говорили они. Да что там, не говорили — пели, так жизнерадостно, что
душа моя встрепенулась в унисон.
