Я даже не подозревал, что где-то надо мной живет и движется целый мир. Какой же я наивный дурак. Целый мир загадок и тайного знания. Умеющий правильно действовать и спасший мне жизнь. Тридцать лет я хранил секрет, о котором никому не мог рассказать. Да, я убийца, и я это знаю.
Да, это правда, главная женщина в моей жизни уже ушла в мир иной.
Тридцать лет каждое утро я просыпаюсь с одной и той же гнетущей мыслью: «Сегодня меня схватят, и я проведу остаток дней в тюрьме». Но ничего не происходит. Еще один день прожит. И так день за днем. Победа за победой.
А ведь он мог сказать мне еще восемнадцать лет назад, что мне не о чем беспокоиться.
Где ты, Беатриче? Что же я натворил, Беатриче? Почему нельзя вернуться назад? Почему за глупость, совершенную в минуту безумия, приходится расплачиваться всю жизнь? Есть то, что хуже тюрьмы, – жить, помня каждый день, что у тебя есть все шансы туда попасть. Словно призрак по нескольку раз за день сжимает тебе горло. Почему угрызения совести и сожаления превращаются в мучительное наваждение, от которого не избавиться? Почему? Ты могла прожить прекрасную жизнь. А я не позволил. Я заслуживаю смерти. Но я слишком большой трус, чтобы на самом деле умереть. Я слишком плохой человек. А главное – слишком глупый. Скажем правду, Беатриче, я и тогда, и сейчас блефовал. Дергался, как субретка в третьем ряду, чтобы казаться тем, кем я не был на самом деле. Строил из себя невесть что. Но, если честно, кто я такой? Шут и болтун, фанфарон, напыщенное ничтожество, несмотря на отсутствие таланта, я разевал рот и выдавал одни и те же четыре ноты во всех возможных комбинациях, потому что больше ничего не умел. Вот кем я был, кто я есть и кем буду всегда, Беатриче. Я всех обманывал, я обманул и тебя. Остальные избавлялись от меня, потряхивая ногой, – так отгоняли вошедших в моду мелких собачонок, которые впивались в голень и доводили до бешенства. Правда в том, что и ты пыталась избавиться от меня, а я, несчастный, обманывавший себя человек, которому нет прощения, тебе этого не позволил. Я верил в себя только потому, что верил в тебя, я правда считал, что ты помогла мне переселиться на другую планету, где живут достойные люди, а я отплатил тебе, столкнув вниз с лестницы. Лишь в мгновение смерти ты не была на вершине своей красоты. Смерть красоты не обернулась красотой смерти. Потому что ты была рождена, чтобы жить. Чтобы в тебя влюблялись все вокруг.
А сейчас я столкнулся с правдой во всей ее чудовищной, неистощимой жестокости. Прошла целая жизнь, и только теперь Ратто заверил меня, что нет причин беспокоиться. Можно снова обнимать подушку, как обнимает ребенок, прежде чем родители пожелают ему спокойной ночи. Я освободился, а это самое главное для таких, как я. Для тех, кто не может позволить себе лишних переживаний.
Я гляжу Альберто в лицо. Повисло молчание – неизбежное, вынужденное, иначе прозвучит слишком много слов. У которых будет кисловатый привкус чего-то лишнего.
Мы оба знаем, что дошли до конца. А еще почему-то оба знаем, что видимся в последний раз. Порой не стоит докапываться до истины. Она разрушает дружбу. Портит ее. Порой отношения держатся на блефе. Который и делает их настоящими.
И вот теперь я плачу.
Альберто плачет.
Я бросаюсь ему на шею.
Прощай, Альберто Ратто. Ничто тебя не убьет.
А я тебя никогда не забуду. Никогда.
Неописуемое нас смущает[52].
И вдруг – нечто неописуемое.
Утро. Без пятнадцати девять. Влажность двести процентов. Темные стены кухни, где я сижу полуживой, пропитаны тухлой водой, почти жидкой грязью. Хоть в этот угол моей квартиры солнце не проникает, как, впрочем, и в остальные углы, меня окутывает влажный жар, как в финской сауне. Как и вся страна, я обессилен и измучен бессмысленной парилкой. На мне только линялые трусы – некогда белоснежные, а теперь, после семисот стирок, – противного грязного оттенка, который надо запретить в мире моды. Никогда не видел такого отвратительного цвета. Тяжелыми, словно контейнеры, руками я отчаянно пытаюсь поднести к вялому, пересохшему рту кусочек хлеба с джемом. В общем, я завтракаю. Впиваясь зубами в хлеб, я замечаю нечто для Бразилии невиданное. Внизу, в углу, таракан двигается замедленно, задумчиво, как старушка из Бирмингема. Впервые вижу, что таракан не мчится, как сумасшедший. Он не ранен, не болен, куда там, просто на него, как на меня и на всех, действует бьющая рекорды жара. По радио и бразильскому телевидению ясно объяснили: братья и сестры, сидите дома, включите вентиляторы и молитесь о том, чтобы выжить. Только не двигайтесь. Иначе вспотеете и умрете. В общем, мы судорожно ловим воздух, словно лежа под выхлопной трубой «порше каррера».
Хочется свежести, но еще больше хочется воздуха.
Мало мне тошнотворной, неописуемой жары, сегодня к тому же 31 декабря 1999 года. Я всегда впадаю в тоску в последний день года, так и не смог к этому привыкнуть. Но мне известно, что делать: сидеть дома. В одиннадцать лягу спать, а завтра проснусь в новом тысячелетии.
