Когда становится нестерпимо скучно, я выхожу из дома в колониальных бермудах и раздолбанных шлепанцах и отправляюсь в гости к Альберто в тесную контору, набитую вентиляторами и кожаными диванами. Усаживаюсь по другую сторону стола, и Альберто, проворачивая по телефону свои темные, совершенно невероятные делишки, как бы между прочим рассказывает мне о своей жизни, рядом с которой приключения, описанные Саль-гари и Жюлем Верном, вообще ничто. Восемнадцать лет трижды в неделю я приходил к нему в контору, и он ни разу не повторялся. Разнообразная, красочная жизнь, сохраненная крепкой памятью, – вот что такое Альберто.
И сейчас я сижу у него в приемной, где полным-полно стеклянных банок с водой и хлороформом, а в них некогда безжалостные, а теперь мертвые насекомые амазонских лесов. Куча тарантулов и черных вдов. Хотя именно они лишили его пальцев, он их не выкинул. Он любуется ими каждое утро. Он про них помнит. «Нужно уважать тех, кто причинил тебе боль», – годами твердит мне Альберто, расплываясь в широкой улыбке. Это еще один урок.
Родившись в крестьянской семье, Альберто в двадцать лет приехал в Неаполь. Всякий раз, когда крестьянин перебирается в большой город, это похоже на то, как гроза обрушивается на засушливую землю.
Крестьянин может потерпеть поражение у себя в полях, но, открывая для себя город, он его буквально захватывает. Применяя к горожанам те же законы, что к овцам и курицам. Он смотрит на дешевые уловки политиков как на поведение стерегущей стадо собаки. И это работает. Позволяет убрать конкурентов. Звери – люди, а люди – зверье. Альберто это известно, он не делает из этого тайны, если ему не верят, он приводит в доказательство своей правоты самый яркий и убедительный пример: клан Корлеоне в Палермо. Что на это ответишь? Только то, что перед угрозой применения огнестрельного оружия всякий отступит. Но Альберто не сдается.
Он говорит с безмятежной улыбкой:
– Неужели у городских не было огнестрельного оружия? Было, еще как было, но крестьяне его отобрали и засунули им в тощую задницу. Так-то. Помни, Тони, что преступление тоже требует изобретательности, ума, умения анализировать факты, смотреть вперед. И хорошо, что это так, иначе у нас было бы куда больше преступников, а пока что преобладает естественный отбор, пока что мелкие преступники умирают в лужах крови во всяких мрачных дырах, среди сваленных на пол матрасов и старых газет. Для общества это хорошо. Если где-то и важны личные достоинства, так это в криминальной среде, будь уверен.
Я кое-что вспомнил и решил поделиться с Альберто:
– Кстати о матрасах, Альбе́. Ты понимаешь, почему только в Неаполе рядом с мусорными баками валяется столько матрасов? Почему их так часто меняют?
Он смеется, потому что знает ответ.
– Полагаешь, я сам об этом не задумывался? Тридцать лет назад, когда я был юнцом, я сразу догадался и даже построил на этом бизнес. Заработал кучу денег. Тонино, когда кто-нибудь умирает, выбрасывают не только мертвеца, но и его матрас. Это психоз: они думают, что смерть застревает в шерсти матраса. Как паразит. Знаешь, сколько народу умирает одновременно? Целая толпа. Прогуляйся по городу. Посмотри, сколько голубых и розовых бантиков вешают у дверей в знак того, что в доме родился ребенок. На каждое рождение приходится смерть: теперь ты понимаешь, о каких цифрах идет речь. Я сговорился с одним масоном, который занимался матрасами в Чочарии, он поставлял мне товар, в похоронных конторах у меня были свои люди, всякий раз, когда кто-нибудь умирал, родственники получали предложение приобрести новый матрас. Я их тоннами продавал.
Мне становится любопытно.
– Прости, Альбе, ты говорил о масоне, это не…
Он перебивает меня, потому что не хочет или не может об этом говорить, и закрывает тему, помахивая выбранной наугад парой пальцев:
– Да, да, этот тот, о ком ты думаешь, Тони.
Я униженно прошу:
– Альбе, можно мне тогда еще кое-что спросить в этой связи?
– В этой связи, Тони, не надо больше ни о чем спрашивать.
Я смеюсь. Но не отступаю:
– Ладно, я не люблю сплетен, но, Альбе, мы в десяти тысячах километров от Италии, никто нас не слышит, а ты, насколько я понимаю, причастен к кое-каким важным делам в истории нашей чудесной страны. Разве не так? Может, с высоты неисчерпаемой мудрости ты кое в чем меня просветишь?
– Нечего подлизываться, чтобы получить информацию, тебе это не идет, умник ты наш.
– Тебе прекрасно известно, что твой покорный слуга никогда не позволит себе подобного. Я правда считаю тебя мудрецом.
– Ладно, доставлю тебе удовольствие. Мне все известно. Факты, кто к ним причастен, как на самом деле произошли убийства, так называемые самоубийства, кто бросал бомбы налево и направо, – мне все известно, но ты сказал, что не любишь сплетни, так что я тебе ни о чем и ни о ком не расскажу.
– Альбе, я передумал, я обожаю сплетни. Рассказывай!
