Они умолкают. Я пытаюсь продолжить:
– Сейчас объясню за что.
Но Дженни перебивает меня, в очередной раз поражая способностью мгновенно понимать других.
Он говорит:
– Нет, Тони, не надо ничего объяснять. Мы знаем, за что ты хочешь просить прощение. Ты считал, что мы не очень важные и не очень интересные тебе люди. А теперь понял, что это не так.
Я просто онемел. Когда Дженни открывает рот, он выдает энциклики, звучит глас разума.
Поскольку Дженни страшно умный, он прибавляет:
– Сейчас ты понял, что ты, я и все мы – просто гении.
– Это кто тут гений? – интересуется Джино.
Дженни спокойно отвечает:
– Гении – те, с кем тебе легко. Ненапряжно.
У нас, как всегда, нет слов. Он прав, черт возьми! Все они – точно гении. Я тоже не против считаться гением, но сомневаюсь, что имею на это право. Когда пытаешься понять людей, всегда так: с ближними все ясно, с самим собой – не очень. Потому что, рассуждая о ближних, можно строить схемы, придумывать сценарии, сочинять романы. Проецировать на них невероятные фантазии, которые не имеют к тебе ни малейшего отношения.
Я растроган до слез, ребята это понимают, хотя совсем темно. В эту ночь, когда мы отмечаем историческое событие и что-то еще, луна куда-то запропастилась. Мы вступаем в новое тысячелетие наихудшим образом – в полном мраке. Ладно, не будем воспринимать проблески света как символы.
Рино говорит:
– С другой стороны, Титта так навонял, что до сих пор хочется зажать нос. Вот кто у нас настоящий гений.
И мы опять громко ржем.
Потом я говорю:
– Дженни, ну что там у тебя с героином?
А он, ничуть не смутившись, слово я попросил его передать соль:
– Я с ним покончил, Тони. Жить в придуманном мире столь же утомительно, как жить в настоящем.
А я отвечаю с искренностью, какой сам от себя не ожидал:
– Я так рад, Дженни! Впервые я за кого-то так рад.
Потом Титта совершает нечто прекрасное и неожиданное. Вскочив на ноги, словно куда-то спеша, он неожиданно, с чувством восклицает:
– Ребята, до чего же хорошо! Сидим здесь с вами, а на остальное плевать. Обещайте мне одно: мы навсегда останемся друзьями, до самой смерти. Давайте поклянемся в вечной дружбе!
Я плачу, как маленький.
Дженни тоже плачет, как маленький.
Джино, Рино и даже Титта плачут. Мы все плачем хором, как малые дети. Не стыдясь. Потому что мы все в одной лодке. В чудесной и изящной деревянной яхте. Яхте дружбы.
Мы обнимаемся так крепко, как не обнимались в шестнадцать лет, когда впервые влюбились. И почти со злостью выкрикиваем друг другу в лицо:
– Клянусь, клянусь, клянусь, клянусь, клянусь!
Целый водоворот ярких и неукротимых чувств. Слишком сильных. Таких, что мы еле способны пережить. Поэтому мы потихоньку успокаиваемся. Опять растягиваемся на белоснежном, окутанном мраком песке.
Я закуриваю, выпускаю облачко дыма в невидимое небо, а потом говорю:
– Ребята, просветите меня! Что я пропустил за двадцать лет?
Первым говорит Дженни:
