Рита таращится на меня, раскрыв рот, глаза на мокром месте, она такого не ожидала, а я уже знаю, что в тупой голове, которая кое-как держится на дряблом теле, рождается еще бо́льшая глупость – что все мы сговорились против нее, хотя я ее сестру в глаза не видел, но Рите это не важно, вот почему я говорю, что сражаться с мещанами – гиблое дело, мещанство неистребимо, можно сносить дома, перекапывать землю, но мещанство прячется где-то там, в глубине, куда даже Господу Богу не дотянуться, против мещанства сработает только заказное убийство, идеальное убийство, но не могу же я убить Риту Формизано за то, что она задолбала меня историей про сестру? Вряд ли. Да и зачем: убьешь одну – рядом вырастут тысячи таких, как она. Мещане – как зомби из страшилки: прикончил троих, вздохнул с облегчением, а тут из могил вылезают еще сотни четыре красавцев. Сущий ад. Что тут говорить, сущий ад.
Я знаю, я прекрасно понял по ее исказившейся и побледневшей физиономии, по зеленоватым жилкам на висках, которые пульсируют, как искусственное сердце, что ее первым порывом было выставить меня за дверь, для Риты мои слова – это слишком, к тому же в отличие от сестры я ей не родня, вообще-то я посторонний, а услышать такое от постороннего, который вытаскивает из шкафа спрятанный там скелет, не шутка, и так-то скелеты в шкафу – не шутка, чувствуешь себя беззащитной, ноги подкашиваются, нечем обороняться, не прикроешься извинениями и враньем, в такие мгновения тебе мерзко, хочется сбежать, и Рита легко добьется желаемого, выгнав меня, но тогда она нарушит другое неписаное правило вежливости: выгнать постороннего, которого ты считаешь другом, – значит пойти против того, что для Риты самое главное, за что она душу отдаст, а называется это воспитанность.
Знаете, я вовсе не несу чепуху, когда утверждаю, что ради приличия миллионы людей умрут или позволят себя убить, самоконтроль – их стиль жизни, правила – их святые, бонтон – их бог. Они умирают от злости, изводят себя обидами и переживаниями, но посягнуть на приличия никому не позволят. Худшее оскорбление – когда их называют невежливыми. Подобную фразу и выдавливает из себя эта дура сдавленным, дрожащим от рыданий голосом, а сама до того на меня зла, что готова швырнуть мне в башку раскаленный утюг, но это было бы невоспитанно, поэтому она заявляет:
– Тони, ты грубиян.
Ее фраза полностью лишает меня способности мыслить.
Превращает меня в голого троглодита с дубинкой в руке.
К черту карты. Скажи мне, что я говно, так мне и надо, я вышел из говна и возвращаюсь в него каждый день, потому что говно воняет, а в жизни проходит все, кроме вони. Но если ты несешь ерунду и заявляешь, что я грубиян, то я превращусь в животное, на меня три тонны кокаина так не подействуют, да ты чего… Я совсем слетаю с тормозов, картинно вскакиваю, бросаюсь к белой стене, от которой можно сойти с ума, еле держась на ногах, приближаюсь к трясущейся от страха тетке в халате и хватаю за волосы – хватаю Риту Формизано, которой всего полтинник, но выглядит она куда старше. Я тяну ее за лохмы, тяжело дышу и слышу ее запах – запах ее плохо проветренной квартиры, запах ее страданий, родной и давно знакомый запах, хотя мы с ней не родня.
С запахом дома мы скоро простимся. В ближайшие годы армия моющих средств подавит наше обоняние, обречет нас на жалкое существование в пустом, дезинфицированном мире, который поглотит всё и вся. Поскольку запахи исчезнут, мы будем искать другие различия. Вследствие прогресса обоняние будет посрамлено.
Рита сдавленно, хрипло вскрикивает – она растерялась. Дети не просыпаются. Она вообще часто кричит по поводу и без повода, детишки привыкли. Я не выпускаю из руки противные, сеченые волосы и говорю, вне себя от злости, равномерно сдабривая фразы отборной руганью:
– Грубиянка ты и твоя тупая мамаша, что ты себе позволяешь, дрянь, ты меня достала просьбами дать совет, а сама – дрянь, тупая дура, раз я с тобой не согласен, обзываешь меня грубияном. Ты не понимаешь, что ты жалкая тварь, тебе хотелось посплетничать, а я не сплетничаю, у меня на это нет времени, понимаешь ты или нет? Ты скоро сдохнешь у себя в квартире с голыми стенами и тяжеленным утюгом, который у тебя не в руке, а в самом сердце, а еще требуешь от меня сочувствия. Да тебе хоть известно, кто я такой? Я тебя, Формизано, больше знать не желаю, ты просто убожество, а ну вали в коридор! – И я вышвыриваю ее в коридор. Она падает, скользя на натертом полу, как чемпион по бобслею, даю голову на отсечение, она через день натирает пол, катается по нему, что твоя фигуристка.
