Должен предупредить: мой кузен росточком метр девяносто шесть, а весит он ровно двести сорок килограммов – обойдемся без ненужных преувеличений. Его вес я хорошо помню, потому что уже лет двадцать кузен мучается сам и мучает всю родню рассказами о том, что, изводит ли он себя голодными диетами или съедает зараз четыре бифштекса по-флорентински полкило каждый, его вес остается ровно двести сорок килограммов, не больше и не меньше, и это какое-то проклятие, кузен не понимает причины уникального физиологического явления. На что моя тетя повторяет, как песню, одни и те же слова: «Малыш, у тебя нарушение обмена веществ». Услышав их, мой кузен, которому уже пятьдесят пять лет, превращается в разъяренного зверя, с ревом набрасывается на мать, крича, что у него не нарушен обмен веществ, что он четыреста раз ходил к врачам, и они его заверили, что нарушения нет, он орет, что нарушение обмена веществ – это болезнь, а он в жизни никогда не болел. Но тетя, как заевшая пластинка, не обращает внимания на его вопли и знай твердит свое: «Малыш, у тебя нарушение обмена веществ». Она говорит это, чтобы в корне решить проблему. Со смирением, которое помогает продолжать ежедневную войну. Вот вам еще один способ выжить. Обычно подобные сцены происходят в воскресенье, во время обеда, и, когда тетя пропевает свой припев в третий раз, кузен, несмотря на внушительную массу, резко и по-спортивному вскакивает из-за стола, забыв про тарелку с едой и стоящие перед ним угощения, и убегает из дома. По-моему, тете, если честно, нравится его доводить, она кричит ему вслед и всякий раз напоминает: «Ты чего? Больше не станешь есть? Ты сел на диету? Зачем? У тебя нарушение обмена веществ, малыш».
Впрочем, к этому времени кузен уже стоит на улице рядом с газетным киоском и разглядывает порножурналы, которые он вообще-то уже видел, потому что разглядывал их до того, как подняться к маме.
Другая идея фикс моего кузена, помимо того, что его вес замер на месте, словно он не человек, а статуя, – то, что мы называем между собой помешательством на дне рождения.
Когда я болтаю об этом с сестрами, мы умираем со смеху: никто на свете не обожает свой день рождения так, как наш кузен. Навязчивая идея развилась после того, как ему стукнуло восемнадцать. С какого перепугу – непонятно. С тех пор, если мы, его родня, забывали в этот знаменательный день, пятнадцатого марта, поздравить его – вы же понимаете, со всяким бывает, – он, словно кукушка в швейцарских часах, терпеливо ждал до полуночи. В одну минуту первого он начинал обзванивать всех родных, которые его не поздравили, чтобы оскорбить, заставить почувствовать себя полным ничтожеством. Признаваться, что ты забыл, что у тебя были дела или ты на что-то отвлекся, не имело смысла – он и слушать ничего не желал, только сыпал и сыпал ругательствами. Объяснял нам, какие мы гады, мерзавцы, дебилы, дураки, гомики и прочие невероятные твари, потому что мы его не поздравили. Поскольку среди двоюродных братьев он старший по возрасту, самый тяжелый и самый высокий, мы, младшие и мелкие, всю жизнь уважали его и боялись. Он постоянно напоминал нам о существовании вечной иерархии. В итоге многие годы мы с сестрами начинаем перезваниваться аж с десятого февраля, чтобы напомнить друг другу: приближается пятнадцатое марта, надо не забыть поздравить Винченцо, иначе нам несдобровать. В общем, начиная с февраля мы с сестрами, покатываясь со смеху, проявляем неизменную солидарность и уже многие годы день в день звоним поздравить кузена. А он, весь из себя довольный, каждый год заводит одну и ту же пластинку: растроганно благодарит со слезами на глазах за то, что мы такие милые и не забыли про день его рождения.
Однако в прошлом году, после того как мы пятнадцать лет подряд дисциплинированно его поздравляли, случилось непредвиденное: сын одной моей сестры свалился с велосипеда и здорово разбил коленку, сестра помчалась в отделение скорой помощи – испуг, слезы, страх, гора носовых платков, в общем, все, что сопровождает неожиданное происшествие. В результате сестра забыла поздравить Винченцо.
Сначала мальчишка неожиданно падает с велосипеда, а потом громы небесные…
Две минуты первого кузен Винченцо уже стоял у подъезда моей сестры, несмотря на дождь, ливший как из ведра, и на то, что, рассвирепев и обидевшись, он выскочил на улицу без зонта. Кузен принялся колотить в дверь квартиры. Наверное, в эту минуту, промокнув до нитки, он весил больше двухсот сорока килограммов, кто знает. Сестра увидела его и сразу догадалась, что в двухсотсорокакилограммовой громаде спрятаны налившиеся кровью глазки, каких она у кузена в жизни не видела.
Сестру охватил ужас, она поняла, что история с коленкой ей не поможет, что кузену на все наплевать, что он способен завалиться к мальчишке и заорать ему в лицо: «Никто не смеет получать травмы пятнадцатого марта, в день моего рождения!» В общем, сестра глядела на него, онемев. Кузен задал единственный вопрос:
– Ты что, вконец сбрендила, дура набитая?
