Потный, усыпанный перхотью взрослый пытается сбежать, но почти всегда оказывается в третьесортной светской толпе. Нет, я вовсе не хочу сказать, что первосортная лучше. Там прикрываются аксессуарами подороже и с пафосом произносят речи. Это да. Мы все встречали на перекрестках умирающих пенсионеров, с напором и страстью разглагольствующих о прошлом. Они выглядят живыми. С возбуждением, словно маньяки, следят за ведущимися на перекрестке строительными работами. Поднимают выпученные от удивления глаза на механический экскаватор. Повсюду обнаруживают чудеса. Значит, они еще живы. Значит, нам не все известно. Есть что-то еще. Кто, черт возьми, скрывает от нас правду? Есть то, что нас не касается. Есть недалекие люди, уверенные, что жизнь длится вечно. Это неправда. Энтузиазм – для меня просто ругательство. Из-за чего я выгляжу просто уродом. Энтузиазм высасывает последние силы. Из-за его отсутствия я чувствую себя мертвым в полдень, когда открываю глаза и изображаю желание жить. Пожалуйста, не называйте это депрессией. Не опускайтесь до пересудов, до журнальчика с результатами социологического опроса, тем паче до встреч с психологами, которые берут сто пятьдесят тысяч лир в час. Не делайте того, в чем вы не уверены, даже если другие будут настаивать. Не стоит недооценивать мою, вашу уникальность, которую не понять специалисту, даже если у него за спиной, словно топор, висит диплом об окончании университета. Я не доверяю университетскому образованию с тех пор, как понял, что преподаватели университетов – противные, никчемные, трусливые люди. Университетский преподаватель – неисправимый трус. Зарывшийся в книгах. Его оружие – печатная работа. Но за всем этим огромная пустота. Разве что имеется сварливая жена-страхолюдина или муж, который вечером, сидя в кресле, портит воздух и сам того не замечает. Правда, клянусь. Я видел своими глазами, а меня так просто не проведешь. Университетского преподавателя сопровождает вонь. Его снобизм прямо пропорционален незнанию жизни. Они невероятные снобы. Проблема здесь, перед их глазами, а они настолько привыкли прятаться в книжках, что ничегошеньки не замечают. Жизнь течет анархичным потоком повсюду, но только – о ирония судьбы! – не в бумажках, которые они держат в руках. Они пытаются всё понять. А жить забывают. Накачивают себя знаниями. Оказываются на обочине существования. В этом-то и проблема. Повернувшись к жизни спиной, они мчатся к письменному столу. Приковывают себя к нему, зачем-то пытаясь себя возбудить. Их бурная преждевременная эякуляция может длиться всю жизнь. Не доверяйте им. Ни за что.
Сифилитики интеллекта, они сомневаются в существовании иронии, потому что ирония обладает гибкостью и сбивает их с ног, обгоняет, уничтожает чистым прозрачным смехом. Смех – это кобра. Никогда не угадаешь, откуда она появится. Вылезет из-под пола, и ты сразу чувствуешь себя смешным, беззащитным. Ничем не прикрытым, ранимым. Ирония уничтожает показную сложность университетских преподавателей. Для них ирония – недопустимая экстравагантность. Растерянные, они злятся, прячутся за книжными шкафами, кричат, но у них нет оружия против иронии. Нет голоса. Вы уж поверьте мне, тому, у кого голоса хоть отбавляй, хоть продавай его оптом.
Они так заняты рассуждениями, что забывают об удовольствиях, в которых и скрыт секрет удачного дня. Они составляют сложные классификации и забывают про оттенки, которые, слава богу, и есть сама жизнь, не поддающаяся описанию, – она как надежно спрятавшийся преступник.
Поэтому они возмутительно поверхностны.
Но, осознав их поверхностность, мы неожиданно начинаем по ним скучать. Они ведь были начеку, ханжески разоблачали иронию, боролись с оттенками жизни. А потом радостно вызывали нас на бой. Теперь, когда интеллектуалов и в помине не осталось, приходится сражаться против собственных слов и против всяких придурков, которые превратили невежество в кредо. Пустота бывает разной, лучше уж пустота, опирающаяся хоть на какое-то образование.
А потом неожиданно, а может, не столь неожиданно объявляют очередной поход на Рим, и армия новых умников, дерзких юношей с наметившейся лысиной, марширует под звуки старых, набивших оскомину фанфар.
