А потом великолепный, блистательный Репетто садился на телефон и, не выпуская изо рта сигарету, договаривался о концертах в местах, добраться до которых можно было, как мне казалось, только если переплыть океан. Хотя туда можно было доехать на машине часа за три.
Когда на другом конце провода его о чем-то просили, Репетто с высокомерным, нахальным видом выдавал бесконечную, немузыкальную последовательность «нет». Тем временем пепел падал на накрахмаленную белую рубашку. Или на пол. Репетто его не смахивал. Никто не мог заставить его смахнуть пепел.
Небрежно проведя рукой по волосам, он бормотал:
– Как же они меня достали!
Кто его достал, мне знать не полагалось.
Миммо был богом. Принявшим обличье певца.
Мы с Димитрием любили стоять на виа Караччоло. Эта улица была нашим окном в мир. Мы, невезучие приятели, замирали рядышком у балюстрады, складывали руки на перилах, опирались о них подбородками и разглядывали лежащий вдали профиль Капри. Далекий, словно луна. Для нас остров Капри был чем-то таинственным, как сладострастие, мы знали о Капри по обрывкам фраз, которые слышали в баре от взрослых: столики на улице; автомобили припаркованы перед арендованными виллами – стекла опущены; обдолбанные парочки ждут официантов с первым на сегодня бокалом мартини.
– Ну правда, ты знаешь, как трахаются? – допрашивал я Димитрия, вконец обессилев.
На что он, разочарованный моей неопытностью, отвечал:
– Нет, но догадываюсь.
После чего мы ржали минут двадцать. Затем повисало неловкое молчание. Наполненное душераздирающим ожиданием. И мыслью: когда же нам расскажут, как все на самом деле?
Мы даже представить себе не могли, что однажды сами это переживем. Нам было бы достаточно объяснений.
Получив их, мы бы безмятежно растянулись на скалах, лаская руками гладкие водоросли, и ждали, пока придет наш черед. Терпеливо, словно нас ожидало бессмертие. Потому что именно так чувствуешь себя в юности. Бессмертным.
А еще тебя распирает от желания, направленного неизвестно на кого. Непомерного, мучительного желания.
Мы прожили юность с раскрытым ртом. Надеясь, что кто-нибудь положит в него ложечкой кусочек настоящей жизни.
Наконец, протерев в локтях рукава доброй сотни рубашек на любимой балюстраде, мы увидели эту ложечку.
Звали ее Элеонора Фонсека – баронесса, вдова, пятьдесят шесть лет и много лишних килограммов.
Подцепил ее Димитрий. Через подругу кузины племянницы сестры близкой приятельницы его мамы.
Итак, перед вами баронесса Элеонора, или Ложечка.
Она проживала, словно императрица, в Сириньяно – небольшом квартале, где гнездилась богатая знать. В квартире, которую я, попав туда в первый раз, принял за музей. Я даже спросил:
– Извините, синьора, а где вы живете?
Она не ответила. Лишь слегка повела головой – шея была покрыта розоватой сеткой морщин. В переводе на человеческий язык это означало: это и есть мой дом, дурень.
Чтобы понять, почему мы принялись усердно посещать баронессу Фонсеку, сперва нужно прояснить, кем был, кем является и кем всегда будет Димитрий. По прозвищу Великолепный.
Профиль как у греческой статуи, высокий, прекрасно сложенный, элегантный, как Порфирио Рубироса[36], порой неуклюжий, что никак не вязалось с его исключительной красотой, наделенный невероятным и всеохватывающим любопытством, Димитрий всю жизнь неутомимо и упорно стремился к единственной цели: не работать.
Одна только мысль о работе, пусть даже далекая и имеющая мало отношения к реальности, приводила его в болезненное состояние. Тело мгновенно реагировало самым печальным образом. Позывы к рвоте, тошнота, бледность, красные пятна на коже, псориаз на лице и ушах, потеря аппетита… юноша умолкал и погружался в депрессию. Я не шучу. Шутить было не над чем. Родители Димитрия знали об этой его особенности и избегали всяких разговоров о работе из страха потерять сына в цвете лет, а после рыдать над его могилой. В присутствии Димитрия нельзя было упоминать о том, что сын кого-нибудь из родни участвовал в конкурсе, чтобы поступить на работу в банк или в Институт экономического развития. Да вы что! Дома у Димитрия об этом говорили шепотом, предусмотрительно спрятавшись от отпрыска. Заперев дверь ванной на ключ с видом заговорщиков из «Красных бригад»[37], открыв кран, чтобы ничего не было слышно, и для надежности спустив воду в унитазе, мать Димитрия шептала отцу, испытывая муки, которые стремительно укорачивали ее дни:
– Ты слышал, что этого кретина Джиджино, сыночка консьержа, взяли в Банк Неаполя! А как же наш Димитрий?
Отец, человек мягкий, как только что выпеченный хлеб, невозмутимо, с видом заложника судьбы отвечал:
– Он тоже найдет свой путь.
Однако Димитрий свой путь так и не нашел.
Увлекавшийся всем подряд, не способный выносить рутину больше трех дней, непоследовательный и непостоянный, как Мэрилин Монро, он предпринял самые разнообразные попытки заработать за неделю миллиард, которого должно было хватить, чтобы жить на ренту и постоянно кататься на Капри, как королева.
