Жаль, что болезнь никогда не учитывает, что человеку действительно может не повезти. Со стороны творца это непростительная ошибка. Он все связал в этом мире, но забыл простейшую вещь. Он не признал фатализма. От невнимательности никто не застрахован, даже Иисус Христос, хотя он-то вел себя предусмотрительно.
Ритина слеза стекает по моей волосатой груди, и тут я понимаю, почему она плачет. И еще крепче ее обнимаю. Сейчас я и правда сама доброта. Я прижимаю Риту крепко-крепко. Я так сильно ее люблю, как не может любить никто на свете, никто не понимает, что такое любовь. Вернее, любовь – это много всего, так много, что все краткие и емкие определения любви разбегаются в стороны, словно крысы, когда затапливает канализацию.
Я закрываю глаза.
Рита закрывает глаза.
Мы закрываем глаза. И почти вместе, я и Рита, видим похороны спившегося брата. Из-за слез картина нечеткая, смазанная. Здесь, на кладбище, у нас временно ухудшается зрение. А дальше Рита видит то, что случится в будущем. То, что будет потом.
Видит себя, лежащую на узкой девичьей постели. Она лежит на спине – спокойная, похолодевшая, неотрывно глядя на люстру в морском стиле, с единственной горящей лампочкой, комната залита жутким, тусклым светом, жалюзи опущены из-за траура, как опускают ставни в магазинах воскресным вечером. Рита видит, что происходит. В день, когда похоронили брата, она решается на странный поступок. С пожелтевшими от слез глазами она открывает шкаф и достает эти проклятые то ли красные, то ли розовые сапоги. Надевает их вместе с короткой юбчонкой. У Риты красивые ноги, ей это известно. Она берет сумочку, две тысячи лир и выходит из дома. По-прежнему светит солнце, все как обычно. Как когда весна была просто весной. Раздававшей обещания, которые она не выполнила. Рита идет с гордо поднятой головой, парни оборачиваются на нее, но она не обращает на них внимания, даже не замечает. У нее есть цель: табачная лавка. Заходит внутрь с нахальным видом, как совершеннолетняя. Продавец не решается спросить, сколько ей лет. А она произносит слова, которые навсегда изменят течение ее дней:
– Пачку «Мальборо».
От этой привычки ей уже не избавиться, курить будет всю жизнь.
Если взглянуть на стол, рядом с тарелкой с кабачком можно увидеть сигареты, они так и лежат – пачка «Мальборо», хотя прошел не один десяток лет. Вместе с зажигалкой «Бик» в потрепанном чехле из кожзаменителя. Дурная привычка, с которой нужно как можно скорее расстаться.
Но прежде чем доставать людей разговорами о вреде курения, испытайте настоящую боль. Пусть сперва у вас дома не останется ничего от настоящего дома, потом дома не останется ничего от семьи, вот тогда я выслушаю ваши глупые рассуждения о вреде табака.
Мы отрываемся друг от друга. Желание слиться воедино и всякое порочное желание исчезли, это ясно. Я уже стою в белом коридоре и гляжу на Риту.
– Передай привет своему гениальному сыну, – говорю я.
Она кивает и улыбается. Мы еще раз глядим друг на друга. Бесстрашно. Увязнув в прожитом и накопленном опыте, который не помогает.
Мы подарили друг другу пару чудесных, безумных улыбок, да и вообще все произошедшее за этот день было безумием.
Мы видели трагедию, но после пришли в себя, нам полегчало – вот что означали наши улыбки.
Я открываю дверь, ноги вновь наливаются усталостью. Тогда я решаю, что, спускаясь по лестнице, пару раз нюхну.
Но прежде я посылаю Рите воздушный поцелуй, а она опытными пальцами вытаскивает из пачки миллионную сигарету.
Вот так.
Но и это еще не все.
Как бриллиант в самом сердце[35].
Мы были так молоды. Без гроша в кармане и с большими надеждами на будущее.
Мы – это я и Димитрий.
Страна пыталась вскочить в неспешный поезд современности.
Появились холодильники и стиральные машины. Пятидесятые годы.
Свет в конце туннеля. Больше не будет голода. Нищеты. Погибших и пропавших без вести там, где по-настоящему холодно.
Люди оплакивали прошлое. Улыбались будущему. Повсюду.
Приглушенные тона исчезли, началась новая жизнь.
Про эту жизнь было известно одно: она нас ждет. На каждом перекрестке. И все. Мы продвигались на ощупь. Как когда играли с девчонками в жмурки. Надеясь, что ненароком дотронемся до девичьей груди. Мы ничего не знали. Совсем мальчишки. Наш эротизм был нежным. А секс окутан тьмой, которую никто не торопился рассеять.
Мы с Димитрием. Девственники и совсем еще дети, несмотря на щетину.
Я сочинял песенки. Воспевал цветочки и бескрайние луга. Упоминал пикник, который тогда был внове, полагая, что смело заглядываю в будущее. Куда там. Рассказывал о старших сестрах, моих собственных сестрах, которые хлопали дверью, когда отец в очередной раз им что-то не разрешал. Худшего горя я в то время не представлял.
Я бредил, расплывчато описывая любовь. Потому что ничего о ней не знал. Потом я относил свои тексты великому Репетто. Он на них даже не смотрел. Вел себя так, словно он их раньше уже читал. И он был чертовски прав.
Он говорил:
– Пора тебе пробовать.
