Приближаясь, я читаю по их губам. Дженни скорбно говорит ребятам, без намека на иронию:
– С сегодняшнего дня вы безработные.
Да, Дженни Афродите все правильно понял.
Потому что я ни за что не вернусь к прошлой жизни. Ни за что не буду петь, набрасываться на все проходящие мимо юбки, выискивать граммы кокаина в грязных притонах по всему земному шару. Ни за что не буду мужем, отцом, любовником, женихом, другом. Ничего мне больше не надо. Я хочу задернуть занавески на окнах. Дженни это понимает – ему хочется того же самого, поэтому он знает, как я поступлю. Знает в теории, а теперь еще и на практике – на моем примере. Правда, от меня он такого не ожидал. Меня считали избалованным и поверхностным человеком, который уже не изменится. Не догадываясь, что, когда ты избавляешься от дурной привычки жить так, как я жил, в тебе остается нечто поверхностное, но оно обогащает, а не обедняет. Ребята засыпают меня вопросами – хаотично, перебивая друг друга, перескакивая с одного на другое, никак не уймутся. Им не верится. Потому что их сердца мало что видят. Меня они по-настоящему так и не знают.
На все их вопросы я даю один исчерпывающий ответ:
– Ребята, я устал. А усталость – лучшая подруга свободы. Живешь всю жизнь и думаешь, что воля, упорство, старание приблизят тебя к свободе. Ни фига. Только усталость приведет в знаменитую комнату без стен под названием свобода. Только когда ты от всего устанешь, можно сказать: я не пойду. Не стану в этом участвовать. Нет, нет и еще раз нет. Свобода – это на все отвечать «нет».
Вот что я сказал, полагая, что ответ был исчерпывающим, но глаза Титты наполнились слезами. Он так расстроился, что не сумел скрыть, насколько я ему дорог, а меня почти зашатало: я ждал от жизни чего угодно, но не думал, что Титта испытывает ко мне искренние чувства.
Человек похож на кока-колу, это всем известно. Встряхнешь его – и во все стороны брызги летят. Кровь и чувства. Тепло и переживания. Все вылетает наружу.
Срывающимся голосом, с подрагивающей нижней губой, Титта, не скрывая рыданий, начинает умолять:
– Какого хрена ты будешь торчать один в Бразилии до конца жизни, Тони?
У меня есть ответ. А вы что думали? Есть ответ, я не вру.
– Я сделаю все, что не успел сделать до сегодняшнего дня, Титта.
– А именно?
– Расслаблюсь, – говорю я с расслабленным видом.
Они мне верят. Гонят прочь сомнения, скептицизм, подозрительность, надежду, что я шучу, и все остальное.
Я объясняю:
– Ребята, я мечтал об этом всю жизнь. Мечтал расслабиться, хотя сам этого не понимал. Когда те, кого ты любишь, рано уходят, они не успевают научить тебя многим важным вещам. Например, умению расслабиться. И мне этому еще учиться и учиться.
Но Рино Паппалардо никак не сдается. Он тоже плачет. Надо же, все меня любят, а я и не знал. Рино в смятении твердит:
– Даем тебе полгода. Нагуляешься и вернешься к нам.
– Посмотрим, – отвечаю я. Но отвечаю так спокойно, не споря, так расслабленно, что они убеждаются: я не шучу. И тут Дженни отделяется от ребят, первый раз в жизни подходит ко мне близко-близко и делает то, чего я никогда не забуду: медленно, нежно целует меня в бритый лоб.
А потом, впервые изменив своей легендарной манере выражаться туманно, он говорит так прочувствованно, что становится страшно:
– Тони, ты мой кумир.
– Я просто никто, – возражаю я.
– Верно, но ты мой кумир.
– Дженни, только, пожалуйста, скажи мне честно, раз все уже кончено. Мы с ребятами умираем от любопытства. Годами места себе не находим.
– Говори.
– Дженни, ты сидишь на героине?
На что Дженни расплывается в искренней улыбке.
И отвечает так просто, как мы от него не ожидали:
– Ребята, вы могли и раньше спросить. Я бы сразу ответил. Конечно, я употребляю героин, и знаете, почему?
– Нет, Дженни, откуда нам знать. У нашего поколения этого не было, – честно говорю я.
– Потому что жить настоящей жизнью очень трудно, – отвечает Тони и улыбается, как дитя.
Ну что? Да, я не ошибался, когда говорил, что Дженни Афродите мудрец. Он тонкокожий и уж точно немало пережил.
Аэропорт Рио умолкает на пару секунд. Я не вру. Иногда так бывает, надо только прислушаться. Находишься в самом шумном месте в мире, и вдруг ни с того ни с сего на какие-то доли секунды внезапно воцаряется тишина. Хотя это кажется невероятным. Вот и сейчас так.
Я тоже долго целую Дженни Афродите в лоб, но у меня нет готового ответа. Я же не интеллектуал.
Я целую их всех по очереди, потом поворачиваюсь и ухожу, шаркая шлепанцами по сверкающему полу аэропорта, как завсегдатай сауны. Не оборачиваюсь, потому что знаю: увижу слезы. Выхожу из терминала и окунаюсь в вечную тропическую жару, с которой больше не расстанусь. Раз, два, три – и проблемы с кровообращением исчезают как по волшебству после долгих лет монашеского смирения. Жара – мой новый друг с тех пор, как, избавившись от вшей, я остался один. Один, зато в Бразилии. Где все возможно и невозможно – и в этом нет ни противоречия, ни логики.
