Полагая, что подсказала мне первую строчку для воинственной поэмы, от которой потолок часа четыре будет ходить ходуном. На самом деле, хотя ей это неизвестно, она нашла кратчайшее решение задачки, потому что я отвечаю спокойно, искренне, как не говорил с ней с тех пор, когда мы были женихом и невестой:
– Согласен.
Я гляжу на Марию. Она замерла, окаменела. Так бывает, когда падаешь в грязь: летишь, не понимая, куда летишь, и долю секунды не знаешь, куда и как упадешь. Паника.
Но, видимо, Мария упала, но не ушиблась: она подхватывает нить разговора и дает задний ход, заявляя с пафосом:
– А о дочери ты подумал?
– Конечно, подумал, но она уже взрослая, поймет. Ей пора жить собственной жизнью. Настоящая жизнь часто начинается с большого горя.
Я умудрился выдать столько здравых мыслей, что Мария пялится на меня удивленно, как кальмар, наклонив голову на пятнадцать градусов. Она в изумлении от услышанного, глаза ее распахиваются, будто она внезапно увидела Сикстинскую капеллу.
Мария хлопает ресницами, издавая странные звуки.
Раскрывает рот. Только сейчас, благодаря изменчивости человеческого тела, я готов признать, что у нее очень красивый рот. Давно эта мысль не посещала меня.
Обезоруженная и обессиленная, Мария встает с дивана. Я приближаюсь и обнимаю ее с нежностью и заботливостью, которых за собой не знал. Потом говорю:
– Сейчас я соберу чемодан и уйду.
В мгновение, когда я с ней расстаюсь, она неожиданно обретает мужчину, о котором всегда мечтала. Ласкового. Понимающего. Спокойного.
А еще надежного.
Мир рушится. И она это понимает. Она отправилась бы за мной на край света. Как раз туда я и собираюсь. Но без нее. Слишком часто наши жизни не пересекаются, и из-за этого мы страдаем, как дети в Центральной Африке, у которых нет ни еды, ни воды. Вот и все. Но если проблему Африки, проявив добрую волю, все же можно решить, в нашем случае уже ничего не поделать. Так-то.
Наши страдания гуманитарной помощью не заглушить.
У Марии дрожат коленки, губы превращаются в тонкие белесые полоски, зрачки закатываются, она без чувств падает на ковер. Ей нужно было взять рекламную паузу. Вот она, сама того не желая, и взяла. Тело пересилило мозг. Она рухнула на пол, не стукнувшись головой. Это хорошо, потому что я могу складывать чемодан, а не вызывать неотложку и испытывать чувство вины. Но я не рад. Я холоден. Сам того не желая, я поступаю с ней дурно. Просто потому, что я мужчина. Как поступают остальные мужчины.
В спальне я, словно Тарзан на пенсии, шарю по самым высоким полкам. Все так просто и ясно, как будто я сам выдумал этот мир. Костюмчик сшит на меня. Поэтому я швыряю вниз только летние рубашки и мягкие льняные штаны. Складываю небольшую сумку, с кухни доносятся душераздирающие, горестные стоны. Мария пришла в себя и решила, что кухня станет местом ее упокоения.
Хватаю фотографию дочки, снятую, когда ей было два годика, и застегиваю молнию сумки. Прохожу через коридор, словно сквозь горячую вату. Я готов попрощаться просто, без лишних слов. Я стал другим.
– Я поступлю как порядочный человек. Оставлю тебе все – дом, машину, все, возьму только несколько миллионов на первое время. Вы больше обо мне не услышите, но не беспокойтесь: считайте, что я жив и у меня все в порядке. Вы получите весточку, только когда я умру. Но не волнуйтесь, я сам позабочусь о похоронах. А теперь хватит плакать, Мария. Ты плачешь, потому что считаешь, что на земле можно прожить одну жизнь. А это не так. Можно прожить три и даже четыре жизни. Запомни мои слова. Потому что отныне это единственная ценная мысль, с которой будет легче жить и тебе, и мне.
Мария меня не слышит. Пока что ей хочется плакать. Но она не раз вспомнит эти слова, сказанные от самого сердца.
И они ее утешат.
Я поворачиваюсь и ухожу, больше ничего не сказав, не взглянув на дом, на город, не попрощавшись с Самантой, с маэстро Миммо Репетто, ни с кем. Не надо вдыхать эти запахи, не то повеет ностальгией, которая свяжет по рукам и ногам. Еще одно незначительное усилие – и я расстанусь с этим загнивающим мирком. И с человеком, которым я был еще полчаса назад.
Пока я ехал на такси в аэропорт, этот человек попытался меня остановить. В очередной раз чувствую: водитель разглядывает меня в зеркало заднего вида и умирает от любопытства. Потом набирается смелости, преодолевает неловкость – все-таки он давно не ребенок – и спрашивает:
– Это вы? Вы же певец?
Мы катим по окружной: за окном мелькает незнакомый город, в котором я живу с рождения. Я не поворачиваюсь к водителю. Не шевелюсь, глаза впиваются в лес антенн, обезобразивший чудесные крыши, а потом я отвечаю устало и глухо:
– Нет, вы обознались.
Он не верит. Но он не первый день живет на свете и понимает: мне не нужно лишних проблем. Он опять смотрит вперед, но проезд по платной дороге оплачивает сам.
А потом мне приходит в голову простая мысль: он навсегда останется здесь, а я навсегда уеду. Новая жизнь уже не кажется такой новой. Но это ощущение быстро проходит. Перед всяким путешествием бывает страшновато. Что уж говорить о путешествии в один конец.
