В общем, так я и познакомился с Альберто Ратто. Чудесное начало дружбы, благодаря которому я на мгновение поверил, что, если он будет рядом, у меня начнется новая прекрасная жизнь, похожая на ту, что была в Неаполе. Но Альберто дружил со мной, как дружил со многими, я для него означал покой, возможность снять напряжение. Он не брал меня в ночные набеги, в приключения, от которых запросто могло остановиться сердце, на дела, за которые грозила смертная казнь, – все это он проделывал, беззаботно труся по улицам. Нет, для этого у него были другие, я уже не рассчитывал остаться целым и невредимым после суровой бразильской ночи, мне было и так хорошо. Я жил своей покойницкой, однообразной жизнью, которая мне была по душе. И все же, когда возникали трудности, хотелось поболтать или требовался совет, Ратто был рядом, готовый протянуть мне руку, на которой не хватало пальцев, и напомнить, что здесь, среди джунглей, есть тот, кто любит меня, не прося ничего взамен. А это немало, если ты прожил восемнадцать лет в доме, в который редко заглядывает солнце, дремлющем во влажной бразильской тени. С тараканами, которые сидят в засаде, как партизаны времен Вьетнамской войны.
Другое несомненное достоинство Ратто в том, что он воспринимает Манаус – бессмысленное скопление домов, место, о котором большинство даже не слыхало, – как Париж или Нью-Йорк. Не замечая его очевидной ограниченности. Игнорируя бросающиеся в глаза противоречия. Он полагает, что все различия – в голове у людей. Можно подумать, что он фанатик, сумасшедший. А он словно небольно бьет тебя головой о стенку, потому что он прав.
В его руках Манаус превращается в Париж Прекрасной эпохи, в Нью-Йорк тридцатых годов, в Рим сладкой жизни. В Ратто сосредоточено столько энергии, что она распространяется, разливается рекой по всему, что его окружает. Внезапно ты видишь, как благодаря ему распускавшие нюни выпячивают грудь, чтобы ему угодить. Подавленные снова учатся улыбаться. Разочаровавшиеся вспоминают, что такое любопытство. Рабы привычек внезапно начинают скакать и вопить:
– Куда пойдем? Чем займемся? Что скажет Ратто?
Невероятное зрелище.
Как в тот день в великолепном Оперном театре в Манаусе.
Альберто ворвался ко мне, как влетает в окно насекомое, разряженный, как посол, и, не обращая внимания на то, что я очень вялый, заявил:
– Пошли, Тони. Надевай смокинг. Через полчаса выходим.
Я посмотрел на него из-за горы нестиранного белья.
И неуверенно забормотал, зная, что он добьется от меня всего, чего хочет, сопротивляться бесполезно – все равно проиграю.
Но я все же попытался:
– О чем ты, Альберто? Мои семь смокингов остались в Неаполе.
Но Альберто не потеряет присутствия духа, даже если ему объявят, что через семь минут он умрет. Он хватает мой телефон и одновременно закуривает два «Мальборо». Протягивает мне одну сигарету, набирает номер и говорит на безупречном португальском:
– Карлос, принеси парадный смокинг к Тони домой. Постарайся быть здесь минут через десять.
«Постарайся» прозвучало как приказ успеть меньше чем за десять минут.
Отлично.
Карлос, его помощник в джунглях, индеец, у которого только одна рука, через шесть минут явился ко мне со смокингом. Разумеется, как всегда бывает с Ратто, я не успел ничего сообразить, а он уже опережает меня на шесть-семь шагов. Как в школе, с задачками по математике. Ты еще читаешь условие, а сидящий рядом отличник переписывает решение на чистовик. Вызывая восхищение, которого ты никогда не забудешь. С Ратто то же самое. Своими коротенькими ножками он уже в будущем – без малейших усилий и стресса.
Тем не менее.
Альберто забирает смокинг. С чувством целует Карлоса в висок и отсылает его. Поцелованный Карлос улыбается искренней детской улыбкой.
Ратто поворачивается ко мне, проделывая финт, как отличный игрок в регби, и говорит:
– Примерь-ка этот смокинг, а пока что я объясню тебе пару важных вещей про индейцев.
Он очень спешит, но он не из тех, кто думает только о спешке. Ратто не так прост, как кажется. Я уступаю, потому что у меня нет альтернатив, и натягиваю длинноватый смокинг, пока он объясняет:
