Ратто все замечает и довольно улыбается: я не подвел, я станцевал как надо. Белла улыбается, а потом оставляет меня в состоянии прострации и отчаяния – настало время обратиться к единственному счастливчику, к ее мужу. Великий Ратто. Он глядит на нее. Она глядит на него. Все остальные глядят на них. Она ростом метр семьдесят семь, он ниже на двадцать сантиметров. Они улыбаются так, словно только что в первый раз признались друг другу в любви. Хотя они много лет женаты. Они держат внимание зрителей так, как не получалось ни у Гассмана, ни у Брамьери[50] перед заключительной репликой анекдота, над которым потом никто не смеялся. И тут Белла, медленно и осторожно, словно змея, готовящаяся заглотить мышь целиком, наклоняется вперед, выставляя идеальную попку, породившую массу анекдотов, которые потом годами рассказывали об этих незабываемых четырех секундах. Попка медленно движется к западу, как закатное солнце, мне не хватит слов, чтобы рассказать, насколько дурно становится в это мгновение всем присутствующим мужчинам. Я сам чуть не падаю на землю. Но Белла не собирается никого дразнить. Она столь прекрасна, что в этом нет надобности. Для нее это было бы слишком примитивной игрой. А она не рядовая бразильянка. Просто ей нужно выполнить это невероятно эротичное движение, чтобы оказаться на уровне губ Ратто и поцеловать его. И они целуются. Взасос. Четыре минуты. Как подростки в гараже, спрятавшись за припаркованными машинами. Белла, словно склонившись над колыбелькой, тискает Ратто, ворошит ему волосы, щупает грубые, шероховатые уши, ласкает воображаемые и оставшиеся пальцы и тем временем целует так, что невозможно описать, словно она хочет его проглотить. Превращая лягушку в принца. Он в ее руках. Люди смотрят. И тут отставной полковник принимает лучшее решение, которое можно принять, наблюдая за потрясающим зрелищем. Он начинает аплодировать. Поначалу он один. Вскоре раздаются бурные аплодисменты присутствующих тысячи двухсот человек. Я никогда не видел, чтобы аплодировали поцелую, даже в кино. Но сейчас поцелуй того стоит. Ратто, не отрывая губ от жены, поднимает два пальца в знак победы. Толпа ревет. Амазония выходит из спячки и оживает. Поцелуй окончен. Ратто приходит в себя. Белла уже пришла. Чтобы воплощение женственности испытало смущение, нужно нечто другое.
Довольный, радостный, Альберто громко заявляет толпе:
– Пойдемте в театр, сегодня обещали отличную музыку.
Мы все снова спускаемся на землю.
С оперой в Манаусе не шутят. Это не просто времяпрепровождение.
Опера – серьезное дело, она рождает дискуссии, нередко перетекающие в ссоры, в разрыв отношений лет на двадцать, в потешные стычки между культурными людьми, которые не привыкли драться; обвешанные драгоценностями жены пытаются разнять взбесившихся меломанов, которые ведут себя как воришки, подравшиеся при дележе награбленного. Только не сегодня, пожалуйста. Выступление Шумана всех примирило. Даже с тараканами.
Теперь мы все толпимся у служебного выхода, ожидая, когда же появится несравненный Карл Герман Шуман.
Сегодня вечером он взял высокую ноту, и люстра задрожала, потом звуковой волной он разбил три хрустальных светильника в боковой ложе. Весь театр чуть не рухнул, чуть не завяли слабые уши тех, кому за семьдесят.
Поэтому сейчас все глаза прикованы к маленькой дверце, из-за которой с минуты на минуту должен появиться маэстро. Король певцов. А также звезда немецкого кино и актер, замечательно сыгравший в нескольких знаменитых голливудских лентах.
Волнующее зрелище пробуждает во мне желание петь. Хорошо, когда умеешь трезво смотреть на жизнь. Я не Шуман. Со мной ничего подобного не произойдет. Дожив до определенного возраста, пора стать честным. Хватит паясничать.
Наконец выходит Шуман. У него влажные волосы – наверное, принял душ, но это не взбодрило его, он еле жив. И неудивительно. Он совершил нечеловеческое усилие, другой на его месте сразу бы от напряга выплюнул голосовые связки в ладони первой скрипке. За два часа он постарел на шесть лет. Люди видят это и умолкают. Шуман невероятно, чертовски красив, у него такая же таящая опасность красота, как и у другого знаменитого актера – Клауса Кински.
Он замирает в дверях – серьезный, до сих пор дышащий тяжело, как лесной царь перед смертью: мощный, проникающий сквозь стены взгляд, длинные, непослушные волосы, белая широкополая шляпа, трость из слоновой кости, на которую опираются отданные искусству пятьдесят пять лет, облаченные в белый льняной костюм. Харизмы у него столько, сколько в табачной лавке блоков сигарет. Та же проблема: Шуман уже не знает, куда девать свою харизму. Харизмой забиты все полки в его разбросанных по миру четырех домах. Всем хочется к нему подойти, но никто не подходит. Боятся потревожить гения. У нас на глазах творится история. Я еле дышу. Вот это вечер, ребята!
