– Ирина Александровна? Это Марина. Вы мне звонили?
– Да, Мариночка. Что же ты пропала?
Наверное, в моем голосе было очень много страдания. Еще бы, горячий кофе просочился через джинсы!
– Я звонила. Мне сказали, что вы больны.
– Ты по-прежнему в общежитии?
– Пока да.
– Марина, я тебя очень прошу, поживи там еще немного. Скоро вся эта история кончится. Ты, кстати, можешь говорить свободно?
– Я в комнате одна. А что вы хотели сказать?
– Скорее спросить… Скажи, ты знаешь, кому принадлежит стриптиз-бар «Фламинго»?
– Точно – нет. Какому-то мужику, вместе со всем клубом, а что? Если надо, уточню, у меня там подруга работает.
– Да нет, мне этот мужик даром не нужен, – обрадовалась я. – А как ты ухитрилась притащить собственную мамочку на представление в стриптиз-бар? Позабавиться решила?
– Вроде того. Она иногда такой правильной бывает, аж противно. Я заехала к ней на работу, а у нее в кабинете две поставщицы тканей сидели. Из Белоруссии, что ли. А сама она в торговом зале была. Ну они сразу поняли, кто я такая, и спросили, как мою родительницу можно отблагодарить за хорошую сделку. Я и сказанула, что она всю жизнь мечтала посмотреть мужской стриптиз, только одной неловко, с близкими знакомыми – тоже. И еще ей это надо сюрпризом сделать, вроде как она врасплох застигнута. Привезти и поставить перед фактом… Вот мы с подругой повеселились! На следующий день спрашиваю, почему так поздно домой вернулась, а она: «В театре была, балет смотрела».
– Там она и с Владом познакомилась?
– Скорее, он с ней. Его моя подружка подзавела… Он и понятия не имел, что стеснительная женщина – моя мать.
– Ну и ладушки. А скажи, пожалуйста, не помнишь ли ты из своего детства или юности примерно такой эпизод: бабушка или мама, а может, обе вместе ожидают приезда какого-нибудь гостя или гостьи из-за границы? Но особой радости по этому поводу не испытывают.
– Подождите минутку… Рит, ты уже сбегала? Твой кошелек на твоей кровати валяется. Возьми деньги из моего, потом разберемся. Алло… Ирина Александровна, вы меня слушаете? – Я мгновенно подтвердила. – Это Ритка прибегала – понеслась в магазин без кошелька… Лет пять назад бабушке пришло какое-то письмо. Мы с ней спустились на лифте вниз – за ней пришла машина, чтобы отвезти на дачу. Конверт из почтового ящика вынимала она. Я тащила сумки, поэтому и не остановилась. Только пинком дверь подъезда открыла, слышу, она мне кричит: «Марина, будь добра, скажи водителю, что он свободен. Я никуда не еду, что-то плохо себя чувствую…» Вот так, вмиг занедужила! И велела ничего не рассказывать матери о конверте. Очень мне надо! А через две недели мой папа ее куда-то возил. Прямо с дачи. Единственный раз за все время она к нему обратилась, что-то у нее не получилось с поездкой на другой машине. Ну а больше я ничего не припомню.
– Да и этого достаточно. А прабабушка тебе, случайно, не говорила, как звали ее воспитанницу – родную сестру твоего прадеда?
– Генриха? Эльзой. Бабушка звала ее Лизонькой… Алло? Ой, извините, кажется, у меня зарядка кончается. Я…
На этом разговор и закончился. Зарядка Маринкиного мобильника закончилась одновременно с деньгами на моем абонентском счете. Я не успела уточнить последний вопрос. А за окном, словно из солидарности с моим душевным состоянием, носились кругами подхваченные ветром снежинки. Такие спокойные еще совсем недавно. Глядя на эту снежную путаницу, я подумала, что Антонина Генриховна не зря терпеть не могла имя Лизонька. Именно поэтому упорно не называла им сиделку.
Наташка приплелась с работы, измученная насморком.
– Пятница, тринадцатое… – гнусавя, сказала она.
Точно так же гнусавя, я утешила ее тем, что этот день почти прошел.
– Значит, жди неприятностей к ночи, – скептически заметила подруга. – У тебя остался антипростудный запас? Веришь, не было сил даже в аптеку заглянуть. Даже упаковка анальгина заставила бы ноги согнуться в коленях – от тяжести. Это у меня запоздалая резко-отрицательная реакция на ночное зрелищное мероприятие.
Я заверила подругу, что она может болеть в полную силу – медикаментозных средств достаточно, в подтверждение чего я принесла внушительный пакет, заварила очередной раз кофе и, с опаской поглядывая на телефонную трубку, поставила на стол две полные чашки. Уменьшить звук звонка я так и не успела…
Наташкина реакция оказалась в два раза нервознее моей. Резкий трезвон еще не успел оборваться, а на столе две отдельно взятые лужи кофе из опрокинутых чашек быстро объединились в одну и целеустремленно полились на мои джинсы. Уже другие, совсем старые…
Заорали мы вместе с кошками. Я – от того, что ногам горячо и больно. Не первый раз все-таки за сегодняшний день. Кошки-балбесы – сдуру. Могли бы уже и попривыкнуть. А отчего орала Наташка – долго перечислять. Но по телефону она, слегка отдышавшись, ответить додумалась – надоел трезвон. Мне-то в ванной комнате он не очень мешал.
