Он еще немного полежал, прислушался… Где-то в углу под потолком раздражающе гудел комар, а рядом с кроватью мягко стучала об пол вода. Сначала капли падали словно бы нерешительно, с интервалами, но потом зачастили, иногда даже сливались в сплошную струйку, тянувшуюся живой ниткой от потолка до пола. Никифор открыл глаза, напряженно вглядываясь в потолок, но ничего не увидел, за окном была предрассветная тьма.
Ветер выл в трубе, как запертый в риге пес, скрипел последним стропилом — его еще не успел стянуть на землю переселявшийся из Мокловодов Никифор. Ветер хлестал по окнам, где в рамы вместо разбитых было вставлено много небольших кусочков стекла, и, расхрабрившись от безнаказанности, с диким посвистом мчался дальше, лавируя между песчаными буграми, начинавшимися от самого порога мазанки, мчался, подминая поредевший молочай и метельную траву, уносился в луга и долины — в царство зелени и птиц. Впрочем, это царство было там раньше, теперь ветер, не встречая преград, своевольничает как хочет, потому что во всей округе редко где можно встретить живое дерево или жилище человека. Нет ни стогов сена — а их были сотни, ни ивняка, из которого посуляне умели плести коробы, корзины, делали гнутые стулья, колыбели — нередко и жили этим. Ничего этого нет. Исчезает красновато-зеленый камыш — примета нашего Посулья, пропадают даже кусты смородины и рай-дерево, которое росло с восточной стороны почти у каждой хаты: под его кроной всегда свежо чернели вырытые в земле гнезда — радость для кур в жару.
В комнате Никифора стояли привычные запахи. От печи тянуло распаренной сажей и прошлогодними листьями. Вчера эти листья толстым слоем лежали между пеньками, оставшимися от уничтоженного сада, и, плотно прилегая к земле, как будто пытались остановить появление новой поросли. Никифор вечером набрал целых два мешка листьев. Хотел протопить печь, чтобы хоть жилой дух появился в мазанке, да ничего не вышло: то ли дымоход обвалился, то ли сажа забилась, только совсем не стало тяги и весь дым валил в хату. Из переднего угла несло застоявшейся плесенью. Никифор не принюхивался, слушал, как на пол капает вода — она капала уже в нескольких местах. Наклонившись, достал из-под кровати деревянное корыто, отодвинул его ногой, чтобы подставить под капли, а сам сел на постели. В голове вертелось все то же самое: разные мокловодовские события, поступки людей, хорошие и скверные истории — словом, то, что в течение многих лет постепенно откладывается в душе, наслаивается друг на дружку, и стоит вспомнить о чем-нибудь одном, чувствуешь, что невольно задел и второе и третье. Все больно отдается в сердце — и то, что происходило давно, и то, что недавно.
Значит, и Свирида не стало. Все меньше наших, все меньше… Ушел и Свирид. Отнесли его на самую на последнюю межу, к финишному столбу. Хорошо похоронили, с музыкой, со знаменем. Плютиха с дочкой несли первый венок (говорят, покойный набивался к ней в примаки). И кривая Марфа была, и Прокоп прощальное слово сказал, и Веремей с Васьком был, и Санько Машталир, и Хтодора… Работал человек как вол, и в колхозе и дома. На ходу, бывало, завтракает, стоя обедает. Пока рубаха на спине высохнет — глядишь, он наелся, подкрепился…
Спать Никифору совсем не хотелось, хотя с тех пор, как он лег, прошло, должно быть, более двух часов. Вот уж несколько ночей подряд ему не спится. Все Домаха живой представляется, а тут еще дождь. Печет его, что мало жалел Домаху, не удерживал от работы, а она, бедная, надорвалась на этой работе, будто лопнула перетянутая нитка.
Надел их был недалеко от пастбища, над дорогой, которая вела в плавни, — песок так и скрипел. Все жабье мыло да козельки. Деньги нужны были и одежку-обувку купить, и еще для многого. Если б не та балка, как раз там, где когда-то было озеро, где почва наносная, наверное, даже картошки не ели бы досыта. Большую часть колхозной землицы, той полоски, что дали им вдобавок, засевали коноплей: в лавку тогда материю привозили редко. А если иногда и привозили, то Никифоры (так прозывали их по-уличному) узнавали об этом, только когда соседка-продавщица надевала новую юбку. До сих пор не забыла своей обиды, все мстит. Не захотел Никифор на ней жениться: богатая была, избалованная. Давным-давно дело было, а она с тех пор и поносит его, не здоровается, хотя в молодости ради Никифора натирала щеки крапивой, а брови подрисовывала синей ежевикой.
