Никифору вручили акт переселенца и сказали, чтобы «немедленно перебирался из зоны», потому что через его двор проляжет фарватер, или, по-нашему, судоходный путь. Слоняется Никифор по двору, никак не придумает, с чего начинать разрушение. Рассматривает еще не сопревшее путо, которое висит на плетне, отгораживающем кошару, и издали кажется гадючьей кожей. Была когда-то такая удойная корова, Майка. И себе хватало молока и на продажу. А молоко-то какое жирное: в крынке, бывало, на ладонь сметаны. Сдал Майку по контракту в колхоз…
Заглядывает Никифор в колодец: какая вода хорошая, на их конце хутора ни у кого лучше нет. Шевелит давно холодные угли в очаге: тут гудело пламя, готовился ужин, а иногда и завтрак. Садится Никифор на завалинку, вынимает из кармана акт, медленно читает, что почем оценено: верба, одна штука, возраст тридцать три года, стоимость непереносного дерева — шесть рублей десять копеек; изгородь плетеная, сто один метр; хата, два сарая, восемьдесят два дерева — тополя, сосны, акации, груши, сливы, яблони, вишни да еще смородиновые кусты… До места переселения столько-то километров. Он сжимает в руке акт и молча сидит, думая о том, чего не выразишь словами, и мысли у него путаные, сбивчивые.
Встал Никифор, когда затекли ноги. Снял башмаки и долго босиком ходил вокруг хаты. Под ногами всхлипывали их с Домахой старые следы, хватали за ноги, удерживали, так что не было сил двигаться дальше. Теплая сырая земля жалась к ступням, и Никифор чувствовал, как она вместе с кровью поднимается по жилам к сердцу, на мгновение останавливается там и дрожит, пока не прольется из глаз слезами. Пока не прольется…
Конечно, его хата не какие-то там палаты, просто мазанка, и все же «на дрова» он ее не продал. Решил сам разобрать, перевезти что стоящее на новое место. Советская власть, спасибо ей, все дает, что нужно для строительства. Еще лучше хата будет. Стройся, Никифор, поживешь в новой.
…Он протянул руку к окну, нащупал толстый окурок, встал, наугад добрел до печи. Здесь, согнувшись, полжизни простояла Домаха. Варила еду всякую, каждую неделю хлеб пекла; бывало, что ни воскресенье — ароматный дух по хате бродит, даже слюнки текут. «Не хлопайте дверью, из-за сквозняка тесто не поднимется!» — покрикивала она на ребятишек, накрывая кадушку чистым рушником. Ополоснет руки, наберет пышного теста, обхлопает его в ладонях, словно тетешкает младенца, потом выложит на вялый капустный лист, как дитя на пеленку; священнодействуя, сунет в печь на лопате из вербы… Теперь-то привыкаем к магазинному хлебу… Но Никифор все-таки возьмет кадушку на новое место: в ней месили тесто Домашины и материнские руки.
Он присел на кругляк, который служил ему стулом, когда сапожничал. Докурил окурок, зажег каганец. На стене черной тенью обозначились очертания его фигуры: большая голова с встопорщившимися волосами, округленный подбородок, похожий на тупой носок кирзового сапога, нос прямой и длинный, густые широкие брови, нависшие над глазами: они как будто соединялись с ресницами верхних век и оттого казались толстыми, точно путо, которое мало употребляли в дело. На стене видно было, как под этим «путом» время от времени моргают глаза, и это забавляло Никифора: он не узнавал самого себя. Вертел головой то так, то этак, но тень повторяла его движения. Там, на стене, он казался молодым, не согбенным. Рубаха не висела, как на палке, а обтягивала тело, словно налитое молодыми соками. Шея не испещрена глубокими морщинами, она гладкая, как у вола, которого еще ни разу не запрягали. Ого, он еще построится! И новоселье справит, позовет детей. Одно лишь мучает: Домаха не войдет в те палаты, не увидит электричества. При электрическом-то свете небось и прясть было бы легче, сохранила бы глаза. Нет Домахи. И Федора нет Лукьяновича. Хорошо бы он, Федор, заложил фундамент — легкая рука у человека, смекалистый, на все руки мастер… А тот, стервец, сжил его со света. А она с его ублюдком по плавням шатается. Поганой метлой гнать бы их, нечистых, от хутора до самой границы… Жаль, Данилко не в отца пошел: до того квелый да жалостливый, любой ребенок им помыкает…
Саман вчера так и не доделали. Помощников пришло много, а и одного замеса не выработали. И за то скажи спасибо. Нынче у всякого своих дел невпроворот, почитай не меньше, чем в трех колхозах зараз. Тысячи семей срывают с места — переселение. Не знаешь, за что раньше хвататься… Спасибо добрым людям: сам бы этого и за месяц не сделал, самана то есть. Не одна болячка, так другая. Ну ладно: море так море… Да зачем же такое широкое? Плотину сделали бы, что ли. Электричество — это хорошо. А земля? А хлеб?.. Он всему голова, от хлеба и начинай думать.
