Прокоп, конечно, наседал на нее: вступай, дескать, в комсомол. А она каждое воскресенье просится у него в церковь. Церкви позакрывали. Осталась одна на всю округу — в Броварках. Ну Соня, бывало, отпросится и идет за двенадцать верст. Очень исступленно в бога верила. И вдруг перестала верить. Учила в школе детей петь, играла им на скрипке, даже внешне как-то изменилась, расцвела. А тут снова ей вожжа под хвост попала: пусти да пусти в церковь. Школьникам «Отче наш» читает, «верую» с ними разучивает… Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит… Прокопу бы построже с ней, в случае чего и отстегать, как водится. А он — нет. Совестит да уговаривает. И в конце концов нарушил свой же зарок, что, мол, отучит Соньку от молитвы. Взял да и «отпустил последний раз», как он сказал на следствии. Отпустил на вечернюю службу в броварскую церковь. Произошло это на второй или на третий день троицы… И больше никто ее не видел. Как сквозь землю провалилась. То ли украли, то ли, может, сбежала с монахами, а они спрятали ее, стала она затворницей… Мне что, мое дело десятое. Но хуторяне этот грех на мой счет записали: «И не украли, и не убежала — Карпо Лыштва убил Соньку Антоновскую на колосках». (Она частенько бродила по полю — то одно возьмет, то другое, хотя Прокоп сердился и посылал ее назад — «положи, мол, где взяла».) Прокоп заставал ее и на кукурузном поле — знаешь, когда кукурузу убрали, одни кочерыжки остались, и на картофельном — после того как картошку выкопали. Может, что и говорил ей, да и не ей одной — всех бранил, кого заставал, а иного и припугнет: блажен, кто стежку грешников сумеет миновать, у тебя, скажем, такая служба, а у меня такая.
Каких только разговоров не ходит: Лядовский, дескать, и впрямь переправил золото за границу, только не в «мопру» и не на мировую революцию отдал, а своей мамаше, которая после гибели Власа Викентьевича смылась в Польшу. Вы поглядите на Васила: всю жизнь светил голым задом, а нынче ходит в вельветовом галифе. И у Василины, хоть она, правда, сама кое-что зарабатывает, появились хромовые сапоги с галошами. Откуда только у людей деньги?.. Кто смел, тот и съел. А Соньку я застрелил «с целью». И тело бросил в Сулу. Чтобы развязать руки Прокопу. Да он и сам, говорят, был не против. Потому что стоило гепеу надавить, и он тотчас отказался и от нее, и от ребенка. С какой стати я отказался бы?
Прокоп Лядовский воевал не с первых дней Отечественной войны — он ведь случайно ранен в грудь. Когда на Гамальках молотили рожь, стрельнул было в человека. Думал, вор — а оказалось, Васило чуть свет шел к молотилке. Прокоп (он рожь стерег) не узнал его — да за ружье. А оно дало осечку. Васило идет себе, хоть и слышит — бригадир кричит, — не останавливается: дескать, шутит он. Ну ружье, значит, дало осечку. Прокоп мигом открыл ствол — что, мол, приключилось? А его ка-ак шарахнет!.. Вся гильза вошла в грудь с правой стороны… Не узнал Васила, а хлеб тогда поворовывали. Вот и суди: кто прав и чей тут интерес?
Так что ушел Лядовский на фронт, только когда наши воротились — осенью сорок третьего. Взял бригадное знамя — и добровольно на переправу, она чуть пониже Василова брода была. Той же ночью Машталир выкрал своего Йосипа. Прямо из строя. А Прокоп будто бы это приметил. Машталир только рукой махнул: ну и что, если даже и видел? Он на войну уходит, там его укокошат, и дело с концом. А теперь, ежели верить Машталиру, из-за Прокопа Йосипу не дают «чистых документов»: опасаются, хоть он и «приторговал» это дело, уплатил, значит, кому следует.
На фронте Прокопа сперва посадили писарем, потом приставили к зенитным пулеметам. А прошло время — это уж под Берлином, — произвели в знаменосцы. Знаменосцем быть — большое дело, как ни посмотри. Знамя и заслоняет тебя, и чести прибавляет, хотя, конечно, у Прокопа и мысли не было, чтобы как-то выпячиваться… Видишь, сразу заметили, кого куда, кому что. Для Прокопа Лядовского Красное знамя — что для боевого коня труба: как натянутая струна сделается, весь начеку… Мы с ним работаем рядом, он человек не вредный, всегда поможет. А главное — далеко наперед жизнь чувствует. Легко с ним.
И знаешь что? Одному тебе скажу по секрету: Прокоп записывает историю. Про затопленные буксиры пишет, про Санька Машталира, про Сидорова петуха, и водяную мельницу, и про Лукьяна Шалегу, про Воинскую Греблю, Михнов курган…
А уж на что ему это сдалось — записывать историю, — это ты у него спроси. Может, и неспроста. Он жизнь чувствует — это сущая правда. Заходи, не чурайся…
— Слышали, Прокоп Власович?
— Нет, не слышал.
Женщина, проходившая мимо, не стала всего объяснять, а так только сказала, намеком:
— Он с германской шахты пришел, слышали?
— Не слышал я, тетка.
— Ну так услышите.
