Проводив первый обоз с переселенцами, Прокоп Лядовский возвращался вместе со мной в Мокловоды. Там его ждали хлопоты, связанные с переселением. Ехал в своей бригадирской пролетке, в которую запрягали вороного в отличной сбруе. Легко крутились колеса, лишь изредка, на выбоинах, словно всхлипывали втулки — задевали о свежесмазанные оси.
По обе стороны Глубокого тракта разбрелась скотина. Выпасы тут бедные, потому что земли либо песчаные, либо солонцеватые, постные, все не доходят руки, чтобы превратить их в луга, в культурные пастбища. «Весной надо этим заняться…» — подумал Прокоп: еще не свыкся с мыслью, что очень скоро, ближайшей осенью, все эти земли — и богатые и бедные — окажутся под водой, исчезнут навеки, так и не превратившись в луга.
Проводил лишь первый обоз переселенцев, а уж пол-села как не бывало, сходят на нет старинные Мокловоды, вот-вот пропадут. Одни уезжают туда, куда им предписывают переселенческие акты — в хорошо знакомую Таврию (туда, бывало, ходили на заработки), другие — старые да одинокие — перебираются неподалеку, немного выше впадины на Суле, в степные хуторки и села. Покупают хаты, мало-помалу привыкают к новым соседям. А третьи селятся вплотную к старенькому хуторку Паленовке, и возникает новое село. Уже нарезают на свободных землях участки, уже протаптываются новые тропинки, накатываются новые дороги. Застроили первую улицу новыми хатами — все как одна под шифером, отмерили поодаль гектар для кладбища (жить живи, но о смерти не забывай — добрее будешь). Отмерили поодаль гектар… И обживаются. Там, где раньше стояли хутора, пашут тракторы. Рабочие тянут столбы — загорится электричество. Значит, жизнь станет светлее.
Прокоп не спеша проехал мимо Калинового кладбища, пересек дорогу, протоптанную скотиной, миновал Василов брод и с разгона въехал на крутую из-за половодья гать. Деревья вырубили, видно было все как на ладони. Днепр чуть мерещился вдали. Тут он был шириной метров в четыреста. («Семьсот речек и четыре, и все в Днепр впадают…»)
Прокоп свернул на Паленовку, старый хуторок: хотел поглядеть, как там да что. Он любил заходить в хаты. Это хорошо, если бригадир интересуется, как живут люди, о чем толкуют. Ехал он по-всякому: где шагом, где рысью, а где вскачь. Торопился: его ждали и в Мокловодах, и в Журавлинцах, куда прибыли новоселы, — это почти рядышком, на новине новую жизнь начинают, а кое-кто строится около какого-нибудь старого хуторка, что с казацких времен стоит…
Я послушался Прокопова совета не уезжать из Мокловодов, после того как увижусь с Оленой. Не уезжать до самого затопления. И не пожалел, что послушался: за короткое время узнал о десятках человеческих судеб, это разбередило мне душу, обострило чувства. Мои чувства теперь не мирились с каким бы то ни было насилием, подчинялись только велению совести. А совесть велит рассказывать людям о них же самих правдиво и искренне.
Дмитро Загарий и не думал строиться: если дом сносят, государство выплачивает немалую сумму (они с Марией переселенцы), так зачем же ему на старости лет мучиться с глиной, присоединяться к компании застройщиков, чтобы сообща, толокой класть стены, если в Паленовке за такие же деньги можно купить готовую хату, пусть не под шифером — под камышом, но ведь не течет, и колодец есть, вода своя, погребок для свежих овощей или для квашенья, хлев для поросенка (там и корова встанет), три яблони и вишня, плетень еще совсем новый — словом, входи и живи. Так и сделал.
Почти рядом пристраиваются к аккуратному хуторку совсем новенькие, как с иголочки, Журавлинцы: хаты в линеечку, словно солдаты в строю, водопровод (на пять дворов колонка), подле каждой второй хаты электрический столб, как свечка, спаренные провода тянутся к жилищам, — говорят, весной пустят ток и в Паленовку. А пока что Дмитро, не обремененный строительством, ходит сам по себе, и все тут. Позовет кто на помощь — не откажет. Соседи попались — дай бог всякому: через плетень — милый Тодось с Килиной, через хату — Явдоха, праведный человек. Дальше — Гордей. На этой неделе ему за границу ехать как бывшему узнику Бухенвальда. А еще дальше (это уж через дорогу) — молодой председатель колхоза, Станислав. Он, правда, скоро уйдет из отцовской хаты, переберется в свою, что в Журавлинцах. Жениться собрался или еще что.
Нынче Дмитро отправился к Явдохе на первые, как говорится, заработки: такого кровельщика, как он, поискать.
Явдошина хата была неказиста с виду, Дмитро похаживал вокруг, постукивал палкой по потрескавшимся стенам. Трухлявая глина сыпалась на рукав его ширпотребовского пиджака, Дмитро хмурился. Наконец приставил к стене лестницу, встал ногой на перекладину, подтянулся и, радостно изумленный, оторопел: перед самым его носом, рядом с ласточкиным гнездом, притулившимся под стрехой, висело радио. Не иначе затея ребятишек.
