С этой улыбкой он и сел в лодку. Оттолкнулся палкой от берега. Лодка бесшумно поплыла по течению, Лаврин только направлял ее ход, зажав под мышкой сучковатую палку. Теперь он ясно и определенно сознавал, как ему хочется найти приют, какую-нибудь хату или курень, войти туда, съесть с голоду ломоть домашнего хлеба с солью, запив его водой, и потом сесть и спокойно подумать. Вот это — спокойно подумать, все взвесить — ему никак не удавалось. За нынешний день его настроение менялось много раз, однако он так и не решил для себя, как будет держаться, если встретит кого-нибудь из мокловодовцев и тот узнает в нем Нименко, сына Якова Нимальса и Оришки Самойловой, о которых на хуторе рассказывают всякое, но доподлинно никто ничего не знает.
Молодому Нименко-Нимальсу хватило нескольких минут, чтобы, доплыв до мелкой косы, вылезть из лодки, ступить в теплую воду и вытащить лодку на берег — повыше, в заросли лепехи, чтобы никто не видел: пускай, дескать, моя будет. Хоть на время. На всякий случай. Как-никак не дома. Лаврин поглядел по сторонам — не заметил ли кто, где он спрятал лодку, и пошел напрямик, не разбирая дороги, шагая то по травам, то между копнами свежескошенного сена, то между кустами лозы и молодых осокорей, придерживая и отгибая их молодые ветки.
Вдруг он увидел огромное стадо коров, которые разбрелись по неоглядному простору цветущих плавней. Он хотел было пригнуться или возвратиться назад, но было уже поздно: прямо на него, словно одичав, мчался галопом конь. На коне, будто слившись с ним, припав к гриве, сидел всадник.
Ничего особенного не случилось. А если б Лаврин потерпел еще минутку и не упал бы в страхе на колени, точно от удара, судорожно закрыв руками глаза, то, вероятно, понял бы, что всадник на буланом коне вовсе не летел на него, а просто заворачивал отбившуюся от стада корову. Когда ему это удалось, всадник-пастух звонко хлопнул пеньковым кнутом, направляя корову к стаду, а стадо-то было такое громадное, какого Лаврин, должно быть, никогда и не видел. В отдалении, на фоне яркой зелени, оно казалось движущимся архипелагом, состоящим из множества белых с рябинами островков. Островки эти, в свою очередь, двигались, однако не пересекали едва различимых границ архипелага.
Лаврин, по-прежнему стоя на коленях, в ужасе шевелил губами, торопливо шептал какую-то спасительную молитву и бил поклоны, едва не касаясь лбом земли: так взывают к богу исступленные молельщики или люди, охваченные необоримым страхом и утратившие власть над собой. Лаврин чувствовал, даже ясно сознавал, что с ним случился нервный припадок, что он теряет рассудок. Однажды ему уже довелось пережить нечто подобное в результате головокружения от голода. Это произошло на второй или на пятый день после того, как он, тринадцатилетний мальчик, неожиданно очутился один в чужом рурском городе, до неузнаваемости разрушенном войной, где из-за кирпича и булыжника, из-за жуткого нагромождения развалин не увидишь ни клочка земли, не то что широких засеянных полей или лугов, подобных мокловодовским. Отец — Якоб-Франц (так его называли в лагере Остфлюхтлинген, то есть в лагере беженцев с востока) исчез вскоре после того, как они притащились на толстозадых лошадях в эту мрачную Вестфалию с ее затхлым, тяжелым, днем и ночью перегретым воздухом, в этот край каторжников, сплошь застроенный шахтами, заводами и невольничьими лагерями. Сначала Якоб Нимальс, переодевшись в немецкую форму, ходил по ночам дежурить у зениток, установленных на железнодорожных платформах, которые могли маневрировать на рельсах и перемещаться в любой район города или его окрестности. Но скоро, в начале лета сорок четвертого года, его вместе с такими же, как он, отправили на «второй фронт» — воевать с англичанами и американцами; они как раз спустились на парашютах и высадились с моря на захваченную фашистами землю союзнической Франции.
Прошло несколько месяцев, вестей от отца не было. Только под осень того же сорок четвертого года Лаврина повели однажды к коменданту лагеря и через переводчика сообщили: Якоб-Франц Нимальс, храбрый солдат вермахта, пропал без вести. Поэтому Лаврину, сыну фольксдойче, полагается единовременное денежное пособие в сумме одна тысяча пятьсот рейхсмарок. Деньги эти ему выдадут позднее, а пока он может получить пиво, табак, сигареты. Кроме того, он, урожденный Карл Нимальс, отныне имеет право посещать собрания гитлерюгенда. А еще ему посоветовали явиться на какую-то Брукенштрассе, там его встретят с распростертыми объятиями и даже помогут.
Возвращаясь в барак, Лаврин испытывал тихую, робкую радость, но едва он, держа в руках подарки, вошел в комнату и залез на третий этаж деревянных нар — скрипучий настил с полосатыми матрасами, — как его радость начал отравлять чей-то унылый тусклый голос. Он пророчески вещал: «Все это вылезет тебе боком. Фашисты ничего не дают даром».
