Сбитый с толку Лаврин не отвечал. Он не знал, что скрывается за этими укоризненными словами, но понимал, что голос предсказывает беду. Ему страшно было спуститься вниз. В животе начались колики. Боль была такая, точно желудок выворачивало наизнанку. То ли это от пива, которое он впервые нынче попробовал, то ли от опротивевшей сырой брюквы, которой он его заедал. Хорошо еще, что табак и сигареты догадался отдать соседу по нарам, старику Петеру, как его все здесь звали…
Целую неделю хворал Лаврин, очень исхудал, наконец, немного окрепнув, вышел из барака. Сначала из барака, а потом и из лагеря. Путь его лежал в город. Прежде чем отправиться туда, он вынул из-под подушки узелок со своими пожитками, развязал его и долго копался в ребячьем хламе, бог знает зачем хранимом, совершенно ненужном, кроме разве что жестяной коробочки из-под ваксы, где лежало тщательно завернутое в тряпку… золото. Да, да, три кусочка золота. Якоб-Франц Нимальс оставил их сыну, уходя на «второй фронт», и попросил сберечь до его возвращения. Не знал Лаврин, не догадывался, что золото это полито кровью: один кусочек — сплющенная коронка с насильно вырванного у человека зуба; второй — особенно сильно деформированный — похож на клипсу (такие же клипсы носила врачиха из соседнего села Дубровья); третий — половинка перстня с гнездышком для драгоценного камешка; быть может, этот перстень отрубили у жертвы вместе с пальцем или сняли у повешенного, расстрелянного…
Отец пропал без вести, когда-то еще за него выплатят полторы тысячи рейхсмарок. И Лаврин решил продать золото. Или обменять его на хлеб и какую-нибудь одежду: мокловодовская-то совсем износилась.
Немцев громили «да на всех фронтах». Отрегулированная фашистская государственная машина делала последние обороты на пути к своей гибели. Нарушилось, а потом и вовсе прекратилось всякое снабжение. Целую неделю восточных беженцев в лагере кормили раз в сутки, да и то одной брюквой и кольраби. Но сегодня не дали и этого. Люди говорили, будто купить что-нибудь или выменять можно только за золото.
Лаврин целый час бродил по развалинам и уцелевшим подвалам, однако нигде не обнаружил ничего съестного. А прошагал он немало: позади остались широкие улицы, переулки, перекрестки. Лаврин шел куда глаза глядят, ему казалось, что Эссен огромен и бесконечен, но в конце концов он попал в ту часть города, которая называется Кладбек. Отсюда иногда приходили в Мокловоды коротенькие жалобные письма; их получали от своих сыновей несчастные матери. Мальчиков изловили в родном селе полицаи, продали на чужбину, и потом они, превращенные в рабов, испытывая муки голода, надрывались в глубоких шахтах. И кажется, именно сюда, в Кладбек, ходил на ночное патрулирование усердный к службе Якоб-Франц Нимальс — охранял зенитки на движущихся платформах.
Теперь тут было тихо, как на кладбище: взорванные рельсы, разрушенный железнодорожный мост, сожженные бараки — длинные, приземистые, с решетками на окнах стойла, набитые тысячами разноплеменных невольников. Правда, некоторые строения уцелели, но сильно покосились, по стенам поползли трещины, и не увидишь тут ни одного «живого» окна или двери. Да и крыши провалились, а сами постройки так осели, что проемы подвальных окон чуть видны над мостовой. Здесь иногда мелькают человеческие фигуры, чаще всего это дети-инвалиды, опирающиеся на костыли с острыми наконечниками. Наконечники приделаны не зря: удобно, не наклоняясь, наколоть на такое острие, как на шило, найденный окурок, огрызок или еще какой-нибудь отброс.
Сразу за железнодорожной насыпью чернеет высоким курганом террикон. Под ним, как явствует из надписи, расположено бомбоубежище. Отсюда начинаются не подвергшиеся разрушению ряды дешевых трактиров, где можно устроиться на ночлег и получить кое-какую еду; впрочем, если дашь денег побольше, то и еда будет получше…
Много тут кабаков и всевозможных ночных пристанищ, а значит, пруд пруди прохвостов и воришек. На каждом шагу горланят краснорожие зазывалы, обклеенные пестрыми лоскутами из материи или бумаги: они обещают вам «райскую работу» в любой стране Америки либо Европы. А вот арап с абсолютно черным лицом и вылупленными белками глаз, ни на секунду не умолкая, расхваливает Алжир, Тунис, Египет — те страны, где, по его словам, началась «жизнь человека на земле» и где любой желающий может бесплатно, в долг окончить школу гражданских пилотов.
Трактиры переходят в торговые ряды, среди которых бурлит разноязычным клекотом «черный рынок». Продается и покупается все живое и мертвое: девочки-подростки с голубыми от голода лицами, из-за нужды торгующие собой женщины. Продается хлеб, оружие, ученые собаки, звания, чины, документы, брови, глаза, женские косы и конский волос, руки, ноги и даже головы музейных богов. Подпольные агенты, или фискалы, на ходу пристраиваются к доверчивому человеку и настойчиво уговаривают его наняться туда, где можно без труда заработать «большие деньги», то есть получить их за грабеж, за насилие или если пырнешь кого прикажут ножом либо убьешь из пистолета…
