«Мама!.. Хлеба… хлеба…» Застряли в душе эти слова и делают там свое дело… Голова кружится от мучительного желания есть, Лаврин смотрит в одну точку, как набожный человек на икону, смотрит, держа в руке баночку из-под ваксы, где в тряпице тускло поблескивает золото, металл, о котором все мечтают, который всем нужен, ибо он всемогущ, ибо он всесилен. Золото жжет Лаврину глаза и будто растворяется, расплывается желтыми островками: так разливается по воде расплавленный воск, а если отдельные капли соединяются, иной раз получается этакая тупоносая лодочка с крышкой, по виду напоминающая гроб. Она, вероятно, раздвижная, она на глазах растет, делается все больше, больше, в ней можно легко усесться, можно даже лечь, вытянув ноги.
— Эй, Лавр!.. Слышишь, Лавр? Это я. Что ты здесь делаешь?
— Продаю золото.
— Брось шутить, Лавр… Я спрашиваю серьезно.
— Золото… золото… вот оно.
— Брось шутить, кому говорю. Бери хлеб и беги в барак. Слышишь, Лавр?
Лаврин открыл глаза. Он, наверное, никогда этого не сделал бы, если б не услышал родной речи, этого обращения — «Лавр»: так звал его только дедушка Самойло, перевозчик на Суле, мамин отец. Жестяная коробочка по-прежнему лежала на коленях. Около нее — полбатона настоящего хлеба, будто с неба свалился. Такой хлеб дают по карточкам только немцам, и то раз в неделю. И еще его можно на что-нибудь выменять.
— Это я тебе за табак, Лавр… И за сигареты, — донесся из толпы знакомый голос, и говоривший помахал ему рукой. — Беги скорее в барак, беги…
Лаврин узнал старика Петера, соседа по нарам. Но не обрадовался хлебу, как обрадовался бы несколько минут назад. Что-то случилось с радостью, она словно окоченела, не шевелится в сердце.
— Домой хочешь, земляк? — опять слышит Лаврин родную речь и невольно поднимает глаза. — Я знаю, Лавр, ты очень хочешь домой. — Чужак с бородой, как ни странно, не отстает, пристраивается на ходу к растерявшемуся парню и повторяет одно и то же, как заклинание: — Ты очень хочешь домой… Ты очень хочешь домой…
Лаврин не замедляет шаг, и тогда агент (разумеется, это агент — тайный или легальный, но именно он, потому что появился из той группы людей, где уговаривают) — хромой человечек с бородой — начинает твердить другое:
— «Домой вернемся… Домой вернемся…» Знаешь такую песню? А должен бы знать. «Ще не вмерла Україна». — И вот преследователь уже держит Лаврина под руку и говорит, говорит без умолку о возвращении домой и о том, что «ще не вмерла Україна»… Что сгинут наши враги… И будем мы хозяевами на родной стороне. И опять — «домой вернемся…».
Лаврин чувствует: этот гусь что-то задумал, чего-то он недоговаривает, после «домой вернемся…» интонация не падает, а, наоборот, поднимается, так и ждешь — сейчас последуют еще какие-то слова, но хромоногий чужак, говорящий на родном языке, не заканчивает фразу.
Все же Лаврину жаль с трудом ковыляющего человечка с бородой, он сбавляет шаг, чтобы разглядеть его лицо и узнать наконец, чего он добивается. Чужак доверчиво забегает вперед, хочет остановить единоплеменника и поворачивается к нему другим боком. Лаврин видит, что у хромого изуродована левая половина лица и то место, где раньше было ухо, — неприятно розовое, как дикое мясо, как болезненный нарост, который никак не сходит. Теперь Лаврин Нименко может поклясться, что Безухий (так он будет называть его до конца жизни) стоял с погасшей трубкой в группе тех, кто равнодушно наблюдал смертельный бой между двумя полуголыми юношами. В группе тех, кто сам и спровоцировал драку, а затем побился об заклад, что победит тот либо другой. У Лаврина ёкает сердце. Он сжимает кулаки и… отшатывается от подстрекателя. Безухий тотчас догадывается, что произошло, он пытается удержать его, но Лаврин увертывается, шагает быстро, как только может, и наконец бежит. Тогда Безухий закладывает в рот пальцы и пронзительно свистит разбойничьим свистом.
Этот свист, как иголками, пронизывает все тело Лаврина, и безумный страх овладевает им. За спиной слышится яростное сопение. Оно все ближе, ближе. Неуклюжие Лавриновы гольцшуги, эта чисто фашистская эрзац-обувь на толстых деревянных подошвах с клеенчатыми голенищами, придуманная специально для остарбайтеров (рабочих-невольников с востока), гремят, как вальки, по мостовой, заглушая таинственное сопение за спиной, и от чувства неизвестности Лаврину становится еще страшнее. Он оглядывается на бегу и видит, что позади двое. Третий, который бежит быстрее всех, стремится перерезать Лаврину путь сбоку. Он весь в крови, и, увидев его, Лаврин на мгновение замирает, ноги делаются как ватные. Это тот самый, который только что бился на кулачки, тот, который, наверное, выиграл заклад, нанося умирающему удары деревянными башмаками в печень и наконец добив его.
Двое других свернули, а этот бежал большими, волчьими прыжками, настигая жертву. Когда положение стало почти безвыходным, Лаврин, выбрав подходящий момент, ловко присел, и преследователь перелетел через него. Падая, он кольнул Лаврина в спину чем-то острым. Лаврин закричал не своим голосом и покатился в воронку от бомбы.
