Но следом за этой первой мыслью пришла более трезвая: а любит ли ее Бершадов? Факты неумолимо указывали только на одно: неизвестно, любит или нет, но то, что не равнодушен к ней, это точно. В его отношении было абсолютно все, кроме равнодушия. А ведь отсутствие равнодушия — это первый признак любви мужчины. Когда любят — НЕ ВСЕ РАВНО.
Бершадов никогда не был безразличен к тому, что с ней происходило. Он всегда был рядом. Значит…
Зина резко оборвала свою мысль. Нет, об этом пока нельзя думать. Сейчас не время и не место. И одно точно: о любви не думают с таким лицом, как у Бершадова. Когда глаза с трагическим потрясением застывают в одной точке — не до любви.
Крестовская тихонько вздохнула — его мука разрывала ей сердце. Ей бы очень хотелось помочь ему, как-то поднять настроение — но она не знала как. Ведь для того, чтобы помочь, нужно хотя бы знать, что произошло. Зина поерзала на стуле — тяжело было сидеть ровно на одном месте, когда на нее обрушилось столько открытий. И тут же раздался спокойный, ровный голос Бершадова:
— Какое сегодня число?
— 19 июня 1941 года, — машинально ответила она.
— Хорошо, — Григорий подписал документ и отложил его в сторону. — Теперь можем и поговорить. Садись поближе.
Крестовскую не надо было упрашивать дважды, она моментально оказалась у его стола. Бершадов подтолкнул к ней пачку папирос «Герцоговина Флор» и свернул лежащую на столе карту.
— Кури, — тихо сказал.
Зина закурила. Папиросный дым был именно тем, что ей просто необходимо было в этот момент. Он позволял ей успокоиться.
— Я читал твою докладную записку, — сказал Григорий, — очень внимательно. Страшно было в тюрьме?
— Нет, — Крестовская пожала плечами, — совсем не страшно.
— Удачная мысль была представиться врачом, — продолжал Бершадов, — с уголовницей она бы не заговорила, а с равной — пожалуйста.
— Эта женщина назвала себя моим именем, — Зина озвучила то, что мучило ее больше всего. — Женщина, причастная к убийствам! И Борис Раевский. Он все знал. Он соучастник. Его надо арестовать. Прямо сейчас!
— Не спеши, — спокойно возразил Бершадов, — арестуем. Утром.
— Ты не понимаешь! — Крестовская сжала руки в кулаки. — Этот человек причастен к убийствам маленьких девочек! Он знает кто и знает почему убивали. Его надо схватить и как следует допросить, чтобы заговорил.
— Допросим… Утром. Сейчас для этого не самое подходящее время, — Бершадов отвел глаза в сторону. — Мои мысли заняты другим.
— Что-то случилось? — Тут только Зина решилась об этом спросить. — Что-то произошло, пока я была в тюрьме?
— Да. Произошло. Вернее, произойдет. Очень скоро произойдет… — Внезапно в голосе Бершадова прозвучала такая горечь, такое отчаяние, что у Крестовской буквально перехватило дух. — Но я пока не могу говорить об этом.
— Почему? — От страха Зина заговорила шепотом.
— Государственная тайна, — ответил Бершадов. — Все. Я пока не могу говорить об этом, — повторил. — Но поверь мне — все, что произойдет, будет очень серьезно.
— Мне страшно, — Крестовская боялась смотреть в его глаза.
— Мне тоже страшно, — признался Бершадов. — И знаешь, ты единственный человек, которому я могу сказать об этом.
— Что я могу сделать, как тебе помочь? — вырвалось у Зины, и она прикусила губу: все-таки это была фамильярность. Однако Бершадов воспринял это нормально и даже улыбнулся:
— Просто будь рядом.
Крестовская боялась вздохнуть. Казалось, само небо посылает ей ответы на мучающие ее вопросы. Бершадов между тем достал из ящика стола бутылку армянского коньяка, две рюмки. Налил. Протянул Зине:
— Давай молча.
Они выпили. Григорий налил снова и, не говоря ни слова, залпом опрокинул рюмку в себя. Не поморщился.
— 19 июня, говоришь? А завтра 20?
— Ну да, — Крестовская смотрела на него во все глаза.
— Знаешь, это самое ужасное состояние — когда ты знаешь что-то очень важное, настолько важное, что это разрывает тебе душу, но ты ничего не можешь об этом рассказать. И смириться, жить дальше тоже не сможешь, — горько усмехнулся Бершадов.
— Придется, — жестко ответила Зина. — Мне не известно, что ты узнал, но жить тебе с этим придется. Другого выхода нет.
Григорий снова наполнил рюмки, выпили. Зина вдруг отметила про себя, что совсем не чувствует вкуса коньяка — очевидно, из-за того, что так нервничает.
— Ты молодец, — внезапно произнес Бершадов, — ты просто отлично справилась с этой воспитательницей. Только… только, к сожалению, это уже не имеет никакого значения.
— Почему?! — непроизвольно воскликнула Зина. — Почему? Ты узнал что-то связанное с этим делом? C моим делом?
— Нет, — Бершадов медленно покачал головой, — нет, это… другое. Совсем другое. Скажи, — вдруг взглянул он на нее, — можно задать тебе один очень важный вопрос?
— Да, конечно, — растерялась Крестовская.
— Ответь, только честно — у тебя есть какие-то родственники в другом месте, в селе или в городе, куда бы в случае необходимости ты могла уехать из Одессы? Очень быстро, если понадобится?
— Быстро уехать из Одессы, если понадобится? Но почему, зачем? Я никуда не хочу уезжать! — Зина была сбита с толку.
