Еще с утра 23 октября и позже румынские солдаты, полиция, дворники, «добровольцы-активисты» выбрасывали евреев из квартир, при этом малоподвижных инвалидов, лежачих больных убивали с дьявольской жестокостью.
Тысячные колонны евреев, лишенных своих жилищ, прогоняли по улицам города. Часть людей загоняли в тюрьму, остальных гнали в пороховые склады на Люстдорфской дороге. По мере заполнения склады (всего их было девять) поджигались. Жертвы пытались спастись, но их расстреливали в упор…
Профессор С. Я. Боровой в «Исторических заметках» писал: «В полдень 23–24 октября толпы евреев с разных мест города перегонялись по Пушкинской к вокзалу, далее по Водопроводной, мимо кладбищ, еще дальше, к городской тюрьме и конечному пункту — артскладам. От центра города к складам — всего 7200 метров. Они превратились в одну из первых дорог смерти одесских евреев и евреев Молдавии, Бессарабии и Буковины».
Таким образом, уже за первую неделю пребывания румын в Одессе город лишился около 10 % своих жителей.
На Одесщине оккупанты не ограничились костром из человеческих тел только в артскладах. Они сожгли в дровяных складах морского порта 3000 человек, в пригороде Одессы (в Дальнике) — 19000 человек, в Богдановке — 5000 человек. Всего на юге Украины живьем было сожжено 56–59 тысяч евреев, из которых 22 тысячи — дети…
С начала ноября все еврейское население города партиями отсылалось в различные концлагеря, устроенные румынами в Доманевском районе Одесской области (ныне район относится к Николаевской области). Здесь их ждало истребление в лагерях Березовка, Акмечетка, Доманевка и других. Большинство евреев пешком, партиями по две — пять тысяч человек были отправлены в свиносовхоз Богдановку, многие погибли во время пути.
Помощь в «решении еврейского вопроса» была возложена оккупантами, в частности, на дворников.
Об одном из них — Петре — вспоминает Аб Мише (Анатолий Кардаш) в своей книге «У Черного моря». Дворник Петро в оккупацию переписывал евреев и сдавал румынам.
«Конечно, не одно служебное рвение вело Петра; человек не без слабости, особенно если шанс выпадет себе потрафить. Да и по справедливости: сколько можно мытариться в подвале трудящему человеку? А тут от жидов квартиры остаются. Осталась в маленькой каморке семидесятилетняя Розина, ну, слава Богу, еврейка, всего-то и делов сдать ее румынам да кому надо на лапу дать — и четырехкомнатная жилплощадь его, Петра.
Петро лично извлек старуху Розину из квартиры, однако сдавать в гетто или на сборный пункт рук марать не стал, за пару кварталов отвел, да и оставил, наказал только до дому не ворочаться. А на доме, возле ворот, как положено, поставил крест, мол, нема тут жидов, чисто…»
Петро и такие же дворники, когда вернулись свои, писали о евреях, живших в их домах, так: «О дальнейшей судьбе неизвестно». Кое-кто из них даже приписывал к своим показаниям, мол, «прошу наказать румынско-немецких извергов»…
В Одессе издаются приказы, направленные против оставшегося еврейского населения. После того, как румыны обосновались в Одессе, кроме приказа регистрироваться всем мужчинам от 18 до 50 лет, появился приказ: обязательно регистрировать все драгоценности — золото, серебро, платину. И с ноября евреям предписано было обязательно носить на груди отличительный знак — шестиконечную желтую звезду…
Каждый день начинался с чувства голода. Это было самым мучительным, кошмарным ужасом — желудок, который сжимался от голодных спазмов. Не спасал и сон в холодной постели — Зина спала под тремя одеялами и в одежде, потому что уже наступили холода, а никакого отопления в доме не было.
Теоретически можно было поставить буржуйку, но ее нечем было топить. Уголь и дрова стоили дороже любой еды и достать их было гораздо тяжелей. А топить обломками мебели и старыми газетами было невыгодно. Запасов хватило бы на 2–3 дня. А потом — что?
Поэтому каждую ночь, отправляясь в ледяную постель, вечно голодная Зина испытывала страшную пытку. Перед ее глазами вереницей шли все те вкусные блюда, которые она ела раньше. И не только деликатесы, а и обычная еда — хрустящая, с золотистой корочкой жареная картошка, свиная отбивная, нежные телячьи котлеты, биточки из тюлечки, аппетитно поджаренные синие с чесночком… Все это, мучая и дразня, возникало в памяти, вызывая голодные спазмы желудка. А потом на смену им приходило то, что ели теперь — глинистый, зеленоватый хлеб с опилками, жидкое варево из пшена или гороха, картофельные очистки…
Голод, пожалуй, был самым страшным испытанием. Хотя Зина была в положении лучшем, чем все остальные жители города.
Бершадов изменил легенду про учительницу — она стала слишком опасной. Теперь Зина была бывшим бухгалтером по имени Вера Петровна Карелина. И работала она в том самом кафе «Луч» на Староконке, куда пришла в самый первый раз. С тех пор это кафе стало постоянной явкой.
