Ей хотелось кричать, забраться в самую середину этой толпы и кричать: вы что, думаете, униженное заискивание перед фашистами спасет вас от смерти, от страха, от мук? Чьи руки вы лижете — руки, которые пришли за вашей жизнью? Псы! Жалкие, униженные, раболепные псы! Не спасет вас это! Не спасет!
Но она молчала. Она понимала: здесь уже ничего нельзя сделать. И еще — она нужна Бершадову. Теперь Крестовская поняла: она среди тех, кто будет уничтожать этих тварей до последней капли крови. Свою жизнь положит на это, если потребуется. И не за красный флаг, не за Советский Союз. А потому, что эти твари с ненавистью и злом пришли на ее землю, навязав унижения и мучительный страх. Предать себя — означало предать Одессу, ту Одессу, с которой ее душа срослась каждой своей клеткой, которая была не просто городом, а любимым, близким, живым и родным существом! За нее, за эту Одессу, на лице которой остались кровоточащие шрамы разрушенных, исковерканных домов. За траншеи с трупами, где в этих траншеях были они, уничтоженные дети Одессы, погибшие на своей собственной земле. И Зина знала, что отдаст свою душу за это — чтобы отомстить за страх, кровь и боль. Чтобы город ее, самый светлый и прекрасный, город ее сердца, был свободным. Она не струсит, не сдастся. И ни при каких обстоятельствах не отступит. А пока, стиснув зубы и вытирая бегущие слезы, Зина стояла и смотрела, как на землю ее надвигается смерть…
Грабежи и убийства начались сразу же — на следующий день, 17 октября. После вступления захватчиков в Одессу город был объявлен административным центром румынского оккупационного губернаторства Транснистрия, занимавшего территорию между Днестром и Южным Бугом. Созданная в городе администрация была румынской, однако по многим вопросам ее деятельность фактически координировалась немцами. Нацисты, в частности, руководили организацией карательных операций и уничтожением евреев.
В квартиру Крестовской военный патруль пришел накануне, к вечеру 16 октября. До этого, еще днем, одна из соседок шепнула Зине, что дворникам всех домов велено составлять списки квартир, где живут евреи, коммунисты, бывшие военнослужащие и сотрудники НКВД. Та же соседка протянула Зине дешевенький пластмассовый крестик на черной веревочке:
— На, надень и больше никогда не снимай!
— Да я в Бога не верю, — попыталась отказаться Зина, но соседка не дала ей договорить.
— Это уже все равно — веришь ты или не веришь. А твою жизнь он спасет. Немцы сразу по квартирам начнут искать евреев. А какой еврей крестик наденет? То-то и оно…
Зина надела крестик только потому, чтобы не обидеть добрую женщину, проявившую о ней такую заботу. А потом — позабыла снять. Так этот крестик и остался на ней.
В длинном коридоре коммунальной квартиры, где жила Крестовская, появились двое румын, немец и дворник. Всем жильцам было велено выйти из комнат и выстроиться в коридоре. Женщины прижимали к себе детей, те плакали.
Патруль заходил в каждую комнату и переворачивал все пожитки вверх дном. Они забирали самое ценное: иконы, золотые и серебряные украшения, добротную одежду, еду… Когда поравнялись с Зиной, немец окинул ее злобным взглядом и на ломаном русском рявкнул:
— Коммунистка, жидовка?
— Нет, нет, — Зина машинально схватилась за дешевенький крестик, яростно замотала головой. Все внутри у нее сжалось от ужаса. Потом она услышала, как румыны роются в ее комнате, переворачивают мебель. Они забрали вазу, несколько фарфоровых тарелок, початую бутылку коньяка и… пудру. Самое ценное, что у нее было — несколько золотых и серебряных украшений, часики, браслет со змейкой, подарок Бершадова, мамин сервиз — Зина предусмотрительно спрятала под полом, соорудив самодельный тайник под шатающимися половицами, — она уже знала, что будут грабить.
Из их дома увели две еврейских семьи, и пожилую соседку Зины тетю Песю, работавшую учительницей музыки. Ей было 67 лет. На ломаном русском немец приказал ей взять с собой все самое ценное, и тетя Песя взяла ноты произведения Бетховена «Прощание с Элизой»…
Когда им велели разойтись, в окно Зина видела, как вместе с другими евреями тетя Песя стояла во дворе, прижимая к груди свое самое ценное имущество — ноты Бетховена, щурясь на закатный свет добрыми, старческими, подслеповатыми глазами…
Из подъезда напротив во двор выволокли мужчину средних лет в гимнастерке, раненого в боях под Одессой. После взятия города он прятался дома, у родных. Несмотря на раненую ногу в кровавых бинтах, пытался бросаться на румын. Во дворе появился еще один патруль — из немцев. Раненого сбили с ног и стали бить прикладами, и били до тех пор, пока он не затих, превратившись в груду бесформенного мяса посреди кровавого моря во дворе.
Потом евреев выстроили в колонну и увели. Женщины плакали, не скрывая слез.
— На Соборной площади люди висят, и на Куликовом поле, — услышала Зина шепот старой соседки, той самой, которая дала ей крестик. — И Александровский проспект — там тоже виселицы ставят…
