— То есть, — сказал Бус. — Это ещё и некие точки самоосознания планеты? Некий многофункциональный инструмент, попутно содействующий эволюции планеты? Вместо людей, прекративших свою работу после Вторжения?
Кама согласно склонила голову.
Помолчали.
— И много вас там, кто работает на берегу Большой Воды?
— Двое. Кама и Ками. Сёстры моря.
— Ками? — оживился Бус.
И тут же, словно перед его глазами всплыло некое видение, зачастил:
— Немного поменьше тебя, длинная коса, больше всего любит выращивать конусообразные формы, по грудь в воде, на отмели, сразу же за рифами, пологий песчаный берег, высокое большое дерево… нет, не дерево, — деревья, как у Соединённых Холма, живое жилище, да?..
— Притягивает? — спросила собеседница.
— Да так, вроде как интересно стало, — пожал плечами Бус. — А откуда такие имена: Кама и Ками? Из древности?
Она улыбнулась.
— В древней Индии Кама — это бог любви. На Руси Кама — это имя реки, вместе с Волгой, она же Ра, она же Эта-Эль, или Итиль, — впадающей в Каспийское море. И так далее… Имена прошлой цивилизации во многом являются искажением. До Вторжения общение было иным: из души в душу. Слова и звуки просто так не произносили. Каждое слово одновременно было и делом, действием вовне, воздействием на окружающий мир. Не удивлюсь, если в Фиолетовой Зоне это качество уже восстановилось в прошлом объёме.
Когда мы встретились, она сказала мне, что при воплощении в этом теле она услышала слово "Ками" и поняла, что это её имя. Она Вернувшаяся, как и ты.
— Вы не будете, особо так, это, противиться моему визиту? — спросил Бус.
— Нисколько, — улыбнулась Кама. — Даже провожу. До окончания работы тебе необходимо находиться здесь. А после падения Красной Зоны мне будет необходимо доставить эвакуированные живые души к месту зачатия.
— Ну, разумеется, — только после победы, — солидно произнёс Бус Кречет.
Затем, изогнув спину, хлопнул в ладоши, потёр их друг о друга и ёрническим голосом произнёс фразу, неожиданно всплывшую из неведомых кладовых его памяти:
— Казню метельщика, и — в отпуск!..
… Капли срывались с потолка и бесшумно погружались в толстый слой пыли по обе стороны тропинки, но некоторые падали прямо на танцующие в такт шагам факелы, отчего те шипели, возмущаясь и притухая. Впрочем, идти было спокойно. Этот проход регулярно проверяла смена стражи вторых Ворот, к тому же их сопровождали телохранители.
Император, несмотря на недуги, шёл быстро, чуть покашливая. Свет факелов метался, вырывая из темноты то чьи-то полуистлевшие кости, то мощные корни среди трещин в стенах. Иногда огонь факела, укреплённого на правом, коротком клыке боевого двузубца, с треском пробегал по паутине, превращая паука в падающий комочек огня, и тогда во тьме на мгновение взблёскивали бляхи панцирей.
Внезапно потолок обвалился, убив двоих передних телохранителей. Прямо к ногам императора упала двухголовая химера. Исход поединка решили те доли секунды, пока химера приходила в себя. Император выхватил из ножен священный меч и вонзил бритвенноострое лезвие точно в ложбинку между шеями. Меч рассёк нервный узел и вошёл в сердце так, что химера не успела даже напрячь мышцы для прыжка и трёхгранный клык боевого двузубца, метко брошенный передним факельщиком, оказался уже не нужен.
Задние телохранители не успели броситься вперёд, чтобы закрыть своими телами Сына Крысы, Рэй ещё собирался с мыслями и никак не мог нашарить спусковой крючок "циклопа", а Император уже спокойно извлёк меч из раны, вытер, вложил в ножны и приказал оставшимся в живых позаботиться о товарищах.
Они сидели в маленьком рабочем кабинете, расположенном за тронным залом. Император, грузный мужчина с оплывшим лицом землистого цвета, облачился в роскошную парадную мантию из шкурок девяти тысяч отборных молодых крысят. Это был истинный фетиш королевства и его полагалось надевать только лишь по самым торжественным дням: в день Великой Молитвы, в дни приёма посольств, в дни Исцеления и по прочим священным датам. Как эта — прибытие гостя от Матери-Крысы. Мантия была настолько священна, что даже прикасаться к ней из посторонних, (кроме Дня Исцеления, естественно) мог лишь верховный жрец. Ослушник же привязывался к Столбу и съедался безгрешными верующими заживо под ритуальные завывания подземной музыки.
Император, кряхтя, пытался поудобнее устроиться в кресле, но ему что-то мешало. Это что-то оказалось священным мечом. Император, сопя, отцепил ножны от пояса, вытащил меч из ножен и стал протирать лезвие, всё-таки побуревшее от крови химеры, какой-то коричневой тряпкой с резким запахом.
— Принёс?
— Как всегда, — спокойно ответил Рэй.
Император сосредоточенно следил за руками инспектора, вынимающими, откупоривающими, разливающими. Затем взял свой стакан и выпил мелкими глотками, прикрыв глаза. Протянул руку, дождался, когда струйка огненной влаги перестанет журчать и выпил снова, по-прежнему незряче.
— Умру я скоро, — сказал он, не отрывая глаз.
Помолчал.
— Не утешаешь?
