А в избе Яромира встретил сердитый взгляд княжича, стучащего ложкой по столу. Никаких блинов не было и в помине — когда баба-яга успела б их напечь-то? Да и зачем, коли только что обед кончился? Обманул вредный оборотень Ивана-простягу…
Вместо блинов в печи булькал котелок с вонючим варевом. Овдотья Кузьминишна стряпала какое-то ведьмовское зелье — подбрасывала сушеные травки, помешивала черпаком на длинной ручке и неспешно начитывала заклинание:
Из печи исторглось дымное красноватое облако, явственно потянуло паленой шерстью, пером и чешуей. Баба-яга вдохнула вонь, чуть прикрыла глаза и удовлетворенно цыкнула зубом. Осторожно сняв котел с огня, она передала его Яромиру и наказала:
— Ступай, яхонтовый, разбрызгай окрест избушки, как по чину подобает. Управисси?
— Управлюсь, бабуль, не впервой, — усмехнулся оборотень, бережно вынося зелье из избы.
Вернулся он быстро — уже с пустым котлом. Баба-яга распахнула ставни, внимательно посмотрела на небозем, щуря старческие глаза, и молвила:
— Ну, яхонтовый, на вечерней зорьке начнем…
— Чего начнем? — оживился Иван.
— Кота Баюна выслеживать, — рассеянно ответил Яромир. — Ты сиди пока — это бабуся сама сделает, нам туда лезть не стоит, только помешаем… Наша очередь потом наступит.
— Правильно, касатик, под руку тут соваться не надобно… — кивнула Овдотья Кузьминишна.
Смеркалось. Иван и Яромир терпеливо ожидали заката — оборотень делал зарубки на носу, княжич жевал рыбный курник. Постепенно он задремал — но жевать не прекратил. Яромир недоверчиво приподнял брови, глядя на этакое чудо — он и не знал, что кто-то на свете способен одновременно есть и спать.
Заглотнув добрую половину, Иван все-таки подавился. Закашлялся, выхаркивая крошки, уронил остатки, но тут же успокоился, улыбнулся сладкому сну, сунул ладонь под голову и страшно захрапел. Оборотень невольно вздрогнул, дернулся и досадливо пихнул княжича в бок локтем.
— Ну чего опять?! — плаксиво заныл тот, недовольно открывая глаза. — Уже и поспать не даешь!
— Спать — спи на здоровье. А храпеть-то зачем этак громко? Бабулю разбудишь — а ей в ночное…
— Ну да, как что, так Ванька виноват… — надулся Иван. — Ванька шумит, Ванька храпит, иди, Ванька, на сеновал дрыхнуть, не мешай добрым людям! Вечно так! А я что, виноват, что у меня храпунец?!
— Так я-то тем более не виноват, — пожал плечами Яромир.
Иван обиженно засопел, утер нос рукавом, прошелся по избе и уселся на другую лавку — подальше от вредного оборотня. Кот сонно приподнял голову, обнаружил рядом чьи-то колени, немного подумал и вскарабкался на них, убаюкивающе мурча.
— Вот когда кошка во сне урчит — так говорят, что мурлычет! — продолжал обижаться княжич, рассеянно поглаживая сытого кошака. — А когда Иван во сне урчит — так говорят, что храпит! Что ж я — кошки хуже?! Где справедливость?!
— Да нету ее, — усмехнулся Яромир. — Жизнь вообще штука несправедливая…
Баба-яга тем временем мирно лежала на печи, отвернувшись лицом к стене. Мелкие перебранки гостей ее ничуть не тревожили. Но чуть только солнце коснулось небозема краешком, старуха тотчас спрыгнула на пол, подхватила помело и выбежала за дверь — точно молоденькая. Напоследок она обернулась и погрозила пальцем — наружу не сметь!
Выйдя на крыльцо, Овдотья Кузьминишна подняла руки, глубоко вдохнула и бросила помело перед собой. Прутья вздыбились, зашевелились, вокруг все осветилось мерцающими огнями — там, где Яромир разлил колдовское зелье.
Баба-яга закричала что есть мочи, сунула в рот два пальца и свистнула так, что обзавидовался бы сам Соловей Рахманович. Задул буйный ветер — сразу со всех сторон. Полуночный, полуденный, восходный, закатный — все ураганы и вихри, сколько их ни есть на белом свете, слетелись к избе на куриных ногах.
