– Да. И тогда же ты сказал, что не видел девочки красивее меня. Разве что Эллуин, – продолжила она, смело подняв взгляд. – Я жаловалась, что не хочу быть коротышкой, а ты говорил, что невысокие девушки больше нравятся парням.
– Индис подливал масла в огонь? – догадался я.
– Годами, пока, наконец, не забыл, – засмеялась эльфийка, заправляя прядь за ухо. – Но ты – никогда. Ты всегда был ко мне добр.
– А разве не должен был? – слегка нахмурился я. – Я добр ко всем.
– Да, но…
Бэтиель вновь опустила голову, и по ее щекам покатились тяжелые, крупные слезы, заставлявшие нежную кожу безжалостно краснеть. Я много раз видел, как она плачет; мы росли вместе, а дети часто бывают друг к другу жестоки. Однако прежде она всегда плакала от гнева, от досады, от боли, но не так, как сейчас, – тихо, не вздрагивая, едва дыша, будто желая исчезнуть. Я взял ее за руку, поежившись от скрытой под повязкой боли, и наклонился, пытаясь заглянуть в ее лицо.
– Бэт, все в порядке? Послушай, ты же знаешь… – Затекшая шея не позволила мне наклониться достаточно, чтобы увидеть ее глаза, потому я двумя пальцами коснулся ее подбородка и приподнял его. – Если тебе нужна помощь, я…
Ее соленые губы оказались на моих, не дав договорить. Я невольно ответил на поцелуй, сбитый с толку, но, когда напор усилился, взял эльфийку за плечи и мягко оттолкнул.
– Похоже, ты не можешь мне помочь, – обиженно пробормотала она.
– Я понимаю твою тоску, – строго отрезал я. – Но если ты хотела обидеть Индиса этим поцелуем, поверь, это не подтолкнет его в твою сторону. Богиня, его же здесь даже нет!
– С чего ты взял, что я делаю это из-за него?
– Прости, Бэт, но об этом знают все, кроме, кажется, тебя самой.
Эльфийка быстро вытерла слезы, и ее негодование стало столь ощутимым, что заполнило собой воздух моего жилища. Я понял, что обидел подругу, но ее методы казались мне возмутительными; едва ли ее выходка могла хоть как-то помочь Индису пробудить в себе ответные чувства.
– Прости, – хотел сказать я, но голос неожиданно пропал, и мне пришлось прокашляться, прежде чем повторить извинение. – Прости. Но ты правда считаешь, что…
– Что? Что он может полюбить
Сила в моей груди затрепетала, но не вышла за пределы дозволенного; тело прошибло холодным потом. Все путешествие я умудрялся не думать о лисице, и теперь одно лишь упоминание о ней пробудило во мне небесный огонь. Я задумался, не говорил ли Бэтиель о статусе Ариадны, но то, что она назвала ее «девчонкой из таверны», значительно облегчало ситуацию.
– Дело не в ней, – прошептал я, поправляя волосы.
– Сначала мать, теперь ты. Дело всегда в них, – ответила она раздраженно, покидая палатку. – Дело всегда в людях.
Вершины гор Армазеля, казалось, царапали небесное полотно. При одном лишь взгляде на них солнце ослепляло, отражаясь в бесконечных снегах, но их величественность так притягивала, что это казалось малой ценой за завораживающее зрелище.
Архитектура всегда была сильным местом горных эльфов. Их дома не гниют из-за плохой погоды и не горят от ударов молнии; с каждым годом горные породы становятся лишь толще и прочнее, а потому местные умельцы творили чудеса, вырубая в скалах тончайшие, сложнейшие узоры, во всей красе демонстрируя изящество, что в них взрастил их народ. Чувство, будто вошел не в город, а в мастерскую лучшего в мире каменщика, не покидало ни на мгновение, и я уверен, что если бы Армазель был открыт для странников, то пользовался бы небывалой популярностью.
Подъем в гору никем не охранялся, хотя дорога и была чиста от снега и льда; нас совершенно точно ждали. Серпантин, петлявший так, что кружилась голова, открывал невероятные виды на земли Греи и верхушки деревьев Аррума. С высоты дом, казалось, был совсем близко, но ноющая от ожогов ладонь напоминала о семи ночах пути. Все казалось неживым, будто находилось в зимней спячке, пока, почти у самой вершины, между деревьев и кустов не стали сновать огромные белые волки.
Они в этих землях так же священны, как в наших – олени. Вдвое больше обычных, с белой шерстью и, как у всех горных эльфов, бледно-голубыми глазами, они не внушали страха, если не желали того, но определенно вызывали любопытство. Один из волков, самый массивный и грациозный, сопровождал меня на протяжении нескольких минут, вышагивая так близко, что его шерсть грела мне ногу. Внимательный прищур едва ли казался животным, и я поежился, ощутив, будто его пронзительный взгляд забрался мне под кожу.
