Все дома, улицы, сама Нева казались мертвенно-бледными. Холодно поблескивали купола церквей.
Аппаратная Смольного. У прямого провода — Ленин, Крыленко и Сталин.
Мирон Седойкин стоял у входа. Да, это был Мирон Седойкин, одноокопник Николая Васильевича. Одет он был довольно живописно. Бескозырка, пронесенная через весь фронт в вещевом мешке, сейчас красовалась у него на голове, а из-под расстегнутого кожана виднелся уголок тельняшки. Флотские брюки заправлены в огромные сапоги. Он возвышался у косяка, чуть ли не доставая своей бескозыркой перекладины. Он был громаден и внушителен со своим маузером в деревянной кобуре.
От длительного систематического недосыпания: у Владимира Ильича были обострены скулы. Пиджак сидел на нем несколько мешковато. На лице Николая Васильевича лежал тот же отпечаток переутомления. Он нетерпеливо прохаживался, будто перекатываясь по комнате на своих коротких ногах, часто подходил к столу, склонялся к аппарату, и тогда они с Ильичей чуть ли не касались головами. Сталин стоял вполоборота немного в стороне, засунув большой палец правой руки за борт кителя. Он был, как и матрос, в сапогах, держался прямо, иногда трогал ус и посматривал на аппарат. По выражению его лица Мирон не мог определить, сердится он или просто спокойно ждет.
А дело обстояло — это уяснил и Мирон Седойкин — так: надо было срочно переговорить по прямому проводу с генералом Духониным, который остался в Могилеве вместо бежавшего министра-председателя Керенского и в руках которого сосредоточилась власть над войсками. В качестве верховного Духонин разослал приказ всем командующим фронтами, чтобы они удерживали армию под влиянием Временного правительства и не оказывали поддержки «восставшим элементам», то есть большевикам. Теперь от генерала Духонина требовалось немедленно вступить в переговоры о перемирии. Именно такая телеграмма, предписывающая перемирие, была и послана ему Совнаркомом, а он фордыбачил, на телеграмму не ответил. И вот сейчас наркомы запрашивали верховного о причине промедления. Аппарат молчал, у Мирона было желание стукнуть по нему кулаком — авось заговорит, проклятый! «Чайку бы им сейчас крепкого, плиточного», — заботливо подумал Мирон, переминаясь с ноги на ногу и участливо поглядывая на комиссаров. Он даже шепнул Николаю Васильевичу, когда тот оказался рядом:
— Может, за кипяточком сбегать? А то я мигом!
— Погоди с кипяточком, Седойкин, и без того горячо.
Наконец аппарат ожил. Ленин спросил:
— Здесь у аппарата верховный главнокомандующий?
— Дитерихс, — отстучало в ответ.
— Будьте любезны, попросите исполняющего обязанности главковерха. Если генерал Духонин не несет этих обязанностей, то благоволите попросить лицо, которое его в настоящее время заменяет. Насколько нам известно, генерал Духонин своих обязанностей не слагал еще.
— Исполняющий должность главковерха генерал Духонин поджидал вас до часу ночи, теперь спит. Аппарат не действовал, а затем был занят ставкой с генкварским проводом, — ответил Дитерихс.
— Если можете, то скажите: получена вами радиотелеграмма Совета Народных Комиссаров, посланная в четыре часа, и что сделано во исполнение предписания Совета Народных Комиссаров?
— Была получена телеграмма государственной важности без номера и без даты, почему генерал Духонин запросил генерала Маниковского о необходимых гарантиях, подтверждающих подлинность телеграммы.
— Что же ответил на этот запрос Маниковскии и в котором часу был послан этот запрос и каким образом: по радио, по телефону или телеграфу?
— Ответа еще не получено, и час тому назад послана просьба ускорить ответ.
— Прошу точно указать, в котором часу и каким именно способом послан первый запрос? Нельзя ли поскорее?
— Телеграмма была послана генералу Маниковскому по аппарату и по радио, — в котором часу, сейчас скажут… Телеграмма передана в 19 часов 50 минут.
— Почему одновременно не был послан этот запрос мне, как народному комиссару по военным делам, так как главковерху было известно из личного разговора со мной, что генерал Маниковский только лицо, на обязанности которого лежит преемственность технической работы снабжения и продовольствия, в то время как политическое руководство деятельностью военного министерства и ответственность за таковую лежит на мне? — Ленин повернулся к Николаю Васильевичу: — Для удобства я говорю со ставкой от вашего имени.
Николай Васильевич согласно кивнул. Сталин сказал:
— Правильное решение, товарищ Ленин. Аппарат отстучал:
— По этому поводу ничего не могу ответить.
У Ленина сдвинулись брови, голос обрел жесткость:
— Мы категорически заявляем, что ответственность за промедление в столь государственно важном деле возлагаем всецело на генерала Духонина и безусловно требуем: во-первых, немедленной посылки парламентеров, а во-вторых, личной явки генерала Духонина к проводу завтра ровно в одиннадцать часов утра. Если промедление приведет к голоду, развалу или поражению, или анархическим бунтам, то вся вина ляжет на вас, о чем будет сообщено солдатам.
— Об этом я доложу генералу Духонину, — помедлив, ответил Дитерихс.
