– Ну? Давай, отчитывай, я весь внимание. – Невозмутимо откидываюсь на спинку стула. – Всегда весело послушать, как ты притворяешься, будто тебе не плевать. Частенько этим последнее время занимаешься, не заметил? Понимаю, пытаешься впечатлить женушку. Можешь зря воздух не сотрясать.
Он опять выругивается. Так зол, что сам на себя не похож. Даже пугает, учитывая, как долго он все держал в себе. Может, поэтому я и продолжаю тыкать медведя палкой. Мне надоела его безучастная сонливость. У меня чешутся руки.
Папа меня не разочаровывает.
– Мне все это надоело, – практически выплевывает он слова. – Надоел
– Впрочем, ничего нового.
– Прекрати. Заканчивай уже с этим безобразным подростковым поведением. Тебе восемнадцать лет. – Его лицо стремительно краснеет, он начинает метаться из стороны в сторону, периодически останавливаясь, чтобы смерить меня разъяренным взглядом. – Ты взрослый, черт возьми! И залезаешь в окно к девочке в четыре часа утра, как какой-то похотливый мальчишка! И не к какой-то там девочке, а младшей дочери Эдварда Тресскотта! Совсем из ума выжил?
Я пытаюсь ответить, но он перебивает меня резким жестом руки.
– Я многие твои выходки терпел за эти годы. Пропускал мимо ушей твое хамство, на компанию твою глаза закрывал…
– Мою компанию? – встреваю я. – Это еще что значит?
– Гейб Киприан занимался незаконными делами! Тот парень, Лоусон, не вылезает из вытрезвителей с тринадцати лет! – Папа наступает на меня, хмурясь все сильнее. – Я уж молчу про девушек. Все эти вечеринки. Обертки от презервативов по всему проклятому дому. Алкоголь. То, что ты вылетал из каждой школы, в которой учился, пока мне не пришлось купить тебе место здесь. Единственная частная школа, из которой никого не исключают, – но ты и отсюда почти умудрился вылететь!
Он ставит точку разгневанным фырком и опять запускает пальцы себе в волосы.
– Мне можно что-то сказать или ты еще не закончил орать? – вежливо спрашиваю я.
– Я хотел бы услышать объяснение, – парирует папа. –
– Мы с Кейси друзья. – Я опять пожимаю плечами. – Ей приснился кошмар, и она позвонила мне, потому что была расстроена и хотела поговорить.
– И по телефону ты этого сделать, конечно же, не мог? – Он звучит устало. – Обязательно нужно было вломиться к ней в дом?
– Я никуда не вламывался. Она меня впустила.
– Ты был там в четыре часа утра без разрешения ее отца. Ей семнадцать.
– Мы друзья, – повторяю я.
– Хочешь сказать, ничего телесного между вами двумя нет?
Обычно я очень хорошо вру – или как минимум умалчиваю, – но сегодня утром я не в форме. Доля секунды заминки выходит мне боком.
– Черт подери, Фенн! Да что с тобой не так? – Папа разочарованно качает головой, практически истекая отвращением. – Таким человеком ты хочешь быть? Неудачником-недоучкой, который бухает, как сапожник и думает членом?
– А что, звучит весело.
У него вырывается смешок, словно он ушам своим не верит.
– Да ты даже не воспринимаешь все это всерьез! Я сюда прилетел буквально за час, чтобы тебя образумить…
– Я не просил тебя прилетать, – перебиваю я ледяным тоном. – Это твое дело.
Какое-то время папа просто смотрит на меня. Потом падает в кресло и прячет лицо в ладони. Он сидит там, словно бы побежденный, почти целую минуту. Уже начинаю думать, не выскользнуть ли мне за дверь, пока он не смотрит.
Но тут он поднимает голову.
– Мне стыдно за тебя.
До этого момента вся его критика отскакивала от меня, как пули от бронежилета.
Но на этот раз он нанес урон. Попал в точку. Внутри все сжимается.
– Я дал тебе свободу, Фенн. Пытался быть с тобой терпеливым. Понимающим. Потому что я знаю, как сильно ты скучаешь по маме.
Стискиваю зубы.
– Но на этот раз ты зашел слишком далеко…
– Потому что залез в окно к подруге? – возмущенно переспрашиваю я.
– Потому что ты не сожалеешь ни о едином своем поступке или сказанном слове. Делаешь что хочешь, когда хочешь. – Он встает, и его плечи устало опускаются. – Мне за тебя стыдно, – повторяет он.
– Мне все равно. – Я тоже встаю. Надоел весь этот идиотский разговор.
– А не должно быть. Потому что я твой отец, и другой семьи у тебя в этом мире нет, Феннели.
Наши взгляды снова встречаются, и я дергаюсь, увидев его глаза. В них осуждение. Отвращение.
– Мать бы тебя стыдилась.
Моя рука дергается вперед прежде, чем я успеваю себя остановить. Это рефлекс, инстинкт, призванный защитить меня от волны боли, которую несут в себе его слова.
Мой кулак с треском встречается с челюстью отца.
Он отшатывается в шоке. Мы оба ошеломлены. Мои костяшки покалывает, а я смотрю на руку, непонимающе моргая. Она словно мне не принадлежит.
Я никогда его раньше не бил. А он никогда не бил меня. Побои не были частью наших отношений.
Папина грудь тяжело вздымается. Он делает несколько глубоких вздохов. Проводит большим пальцем по месту, куда я его ударил, двигает челюстью.
– Пап. Я… –
Но он уже проходит мимо.
– Возьми себя уже в руки, – говорит он, не оборачиваясь.
