В тот далекий вечер он услышал вопли и тут же прибежал узнать, в чем дело, потому что узнал кричавшего по голосу. Когда он прибыл на место, все остальные уже были в сборе: мать и отец ребенка, дед, брат, Сара Джейн Беккет и Катя. «Я не оставляю ее больше чем на минуту! – исступленно верещала Катя, выкладывая эту информацию перед каждым, кто подбегал к двери в ванную. – Я клянусь. Я не оставляю ее больше чем на минуту!» Потом появился Робсон, учитель музыки, схватил ее за плечи и повел прочь. «Вы должны верить мне!» – кричала она и продолжала кричать, пока Робсон тащил ее за собой вниз по лестнице.
Поначалу Пичли не знал, что происходит. Он не хотел знать, это было выше его сил. Он уже слышал, что Катя имела неприятный разговор с родителями ребенка и что ее уволили. Меньше всего на свете хотелось ему размышлять над возможной связью того разговора, увольнения и причины увольнения – о которой он подозревал, но отказывался признавать даже в мыслях, – с тем, что находилось сейчас за дверью в ванную комнату.
– Джеймс, что случилось? – В его руку скользнули пальцы Сары Джейн Беккет, сжали его ладонь. Ее свистящий шепот щекотал ему ухо. – О боже, неужели что-то с Соней?
Он взглянул на нее и увидел, что, несмотря на серьезный тон, глаза ее блестят. Но он не стал задумываться над тем, что означает этот блеск. Его сейчас занимало только одно: как отвязаться от Сары Джейн и найти Катю.
– Уведите мальчика, – распорядился Ричард Дэвис, обращаясь к Саре Джейн. – Ради бога, уведите отсюда Гидеона, Сара.
Она сделала, как ей велели: отвела маленького белолицего мальчика в его комнату, где из проигрывателя безмятежно лилась музыка, как будто в доме не произошло ничего ужасного.
А Пичли отправился на поиски Кати и нашел ее на кухне, где Робсон заставлял ее выпить бренди. Она отказывалась, говоря: «Нет-нет, я не могу пить», и выглядела растрепанной, дикой и абсолютно неподходящей на роль любящей, заботливой няни ребенка, которого… что? Пичли боялся спрашивать, боялся, потому что уже знал ответ, но не желал слышать его из-за того, как это могло отразиться на его собственной маленькой жизни, если то, о чем он думал и чего страшился, окажется правдой.
– Выпей, – настаивал Робсон. – Катя, ради всего святого, соберись. Вот-вот приедет «скорая», нельзя, чтобы тебя видели в таком состоянии.
– Я не оставляла ее, нет! – Она развернулась на стуле и схватила Робсона за рубашку. – Ты должен сказать им, Рафаэль! Скажи им, что я ее не оставляла!
– У тебя начинается истерика. Может, ничего страшного не случилось.
На самом же деле страшное случилось.
Надо было подойти к ней тогда, но он не подошел, испугался. Одна лишь мысль о том, что могло произойти с этим ребенком, что могло произойти с любым ребенком в доме, где находился и он, Пичли, парализовала его. А позднее, когда он мог бы поговорить с ней и когда он пытался это сделать, желая сказать, что у нее есть друг, на которого Катя может положиться, – к тому времени она уже замкнулась и отказывалась общаться. Сразу после смерти Сони на Катю набросились все газеты страны и, фигурально выражаясь, разнесли ее в пух и прах, загнали в угол, так что выжить она могла, только сжавшись в комочек и затаившись, превратившись в немой камешек на дороге. Каждая статья о развернувшейся на Кенсингтон-сквер драме начиналась с напоминания, что няня Сони Дэвис была немкой, чей нашумевший побег из Восточной Германии – ранее трактуемый как отважный и достойный восхищения поступок – стоил ее товарищу жизни и что прекрасные условия, предоставленные ей в Англии, резко контрастируют с положением, в котором очутилась ее семья после того демонстративного полета на воздушном шаре. Газетчики постарались раскопать в ее биографии все, что могло быть истолковано против нее, а затем предъявили читателям. Все, кто имел к ней малейшее отношение, подвергались тому же обращению. Вот почему он держался на расстоянии. Пока не стало слишком поздно.
Когда Кате наконец предъявили обвинение и передали дело в суд присяжных, автобус, на котором ее перевозили из тюрьмы к зданию суда, был забросан яйцами и гнилыми овощами, а когда тот же автобус к вечеру вернул ее к тюремным воротам, ее недолгий путь по тротуару сопровождался криками «Детоубийца!». Преступление, которое ей приписывали, вызвало у широкой публики негодование: во-первых, потому что жертва была ребенком, во-вторых, потому что ребенок был неполноценным, и, в-третьих, потому что предполагаемая убийца была немкой, хотя прямо этого не произносилось.
И теперь ему приходится возвращаться к тому кошмару, думал Пичли, растирая лоб. Он снова оказался запутан в то дело, как будто с тех пор и не прошло двадцати лет, как будто он никогда не покидал того несчастного дома. Он взял себе другое имя, он пять раз менял место работы, но все его усилия оборвать нити, связывавшие его с Дэвисами, будут сведены к нулю, если он не сможет убедить Кремовые Трусики в том, что от ее показаний зависит его судьба.
