В приемной Крессуэлл-Уайта им пришлось подождать, когда в его расписании появится свободная минутка. Они молча сидели на черном кожаном диване, разглядывая персидский ковер на полу и медную люстру под потолком. Вокруг них непрестанно и тихо звенели телефоны; звонки принимали несколько служащих, работающих за столами напротив дивана.
Минут через сорок Либби, погруженная в глубокомысленную проблему изначального предназначения дубового комода (уж не ночные ли горшки в нем хранили?), услышала властный голос:
– Гидеон!
Она поднялась и вместе с Гидеоном увидела выходящего из дверей самого Бертрама Крессуэлл-Уайта. Он пришел, чтобы лично проводить их в свой угловой кабинет. В отличие от их предыдущего визита, о котором они договаривались заранее, кофе им не предложили, хотя камин горел, сражаясь со стылым воздухом, заполнившим кабинет.
Перед их появлением юрист был занят работой над каким-то документом. На мониторе компьютера до сих пор светился печатный текст, на столе лежали раскрытые шесть или семь томов, а также несколько папок, на вид очень старых. В одной из них лежала черно-белая фотография женщины. Это была блондинка с коротко стриженными волосами и плохой кожей, у которой на лице было написано: «Не связывайтесь со мной».
Гидеон увидел фотографию и спросил:
– Вы пытаетесь вытащить ее из тюрьмы?
Крессуэлл-Уайт закрыл папку, жестом указал своим посетителям на стулья рядом с камином и ответил:
– Будь моя воля и будь в нашей стране другие законы, она была бы повешена. Это чудовище. А все свое свободное время я посвящаю изучению таких чудовищ.
– Что она сделала? – спросила Либби.
– Убивала детей и бросала их тела в болота. Ей нравилось записывать на магнитофон их мучения. Перед тем как убить, она и ее приятель издевались над ними.
Либби сглотнула. Крессуэлл-Уайт глянул на часы с недвусмысленным выражением лица, но смягчил свое действие, обратившись к Гидеону со словами:
– Я слышал о вашей матери в новостях по радио. Глубоко сочувствую вам. Полагаю, ваш визит в какой-то степени связан с этим. Чем могу быть полезен?
– Мне нужен ее адрес.
Гидеон произнес это так, как будто всю дорогу от Чалкот-сквер только об этом и думал.
– Чей?
– Вы ведь должны знать, где она сейчас. Вы ее упрятали за решетку, так что вам должны были сообщить, когда ее выпустили, а я знаю, что она на свободе. Я пришел только за этим. За ее адресом.
Либби мысленно сказала ему: «Эй, Гид, поосторожней-ка здесь».
Крессуэлл-Уайт, очевидно, подумал примерно то же самое, только выразил это по-другому. Он свел брови и спросил:
– Вы спрашиваете меня про адрес Кати Вольф?
– Он у вас есть? Я уверен, что есть. Неужели ее отпустили, не сообщив вам, куда она направляется?
– Зачем вам нужен ее адрес? Не примите мои слова за подтверждение того, что он мне известен.
– Ей кое-что причитается.
Либби подумала: «Ну, это уж совсем через край». Тихо, но настойчиво она шепнула ему:
– Гидеон, что ты! Это же дело полиции, не твое.
– Она вышла из тюрьмы, – продолжал Гидеон, обращаясь к судье, как будто Либби ничего не говорила. – Она вышла из тюрьмы, и ей причитается. Где она?
– Я не могу вам этого сказать. – Крессуэлл-Уайт нагнулся вперед, потянувшись к Гидеону. – Я знаю, что вы понесли тяжелейшую утрату. Вся ваша жизнь, вероятно, была процессом восстановления после того, что она совершила. Богу известно, что время, проведенное ею в тюрьме, ни на йоту не уменьшило ваших страданий.
– Я должен найти ее, – сказал Гидеон. – Это единственный способ.
– Нет. Послушайте меня. Это неверный путь. О, это кажется правильным, и я понимаю ваши чувства: вы бы проникли в прошлое, если бы могли, и разорвали бы ее на части до того, как все произошло, чтобы не дать ей нанести вред, который в реальности она причинила вашей семье. Но этим вы добьетесь столь же мало, сколь мало добиваюсь я, когда слышу вердикт присяжных; да, я знаю, что выиграл, но в то же время я проиграл, ведь я ничего не могу сделать, чтобы вернуть мертвого ребенка. Женщина, забирающая жизнь у ребенка, – это худшая разновидность демонов, потому что она могла бы давать жизнь, а не отбирать. Отбирая жизнь, когда ты можешь подарить ее, ты совершаешь преступление более тяжкое, чем какое-либо другое, и для него ни одно тюремное заключение не будет слишком долгим, ни одно наказание – даже смерть – не будет достаточным.
– Нужно все исправить, – сказал Гидеон. В его голосе было не столько упрямство, сколько отчаяние. – Моя мать мертва, разве вы не понимаете? Необходимо исправить то, что случилось, и это единственный способ. У меня нет выбора.
– Есть, – возразил Крессуэлл-Уайт. – Вы можете выбрать иной путь, чем тот, по которому пошла она. Вы можете поверить тому, что я говорю вам, потому что мои слова основываются на десятках лет опыта. Для такого рода вещей, Гидеон, мести не существует. Даже в те времена, когда смерть была законной и возможной, она и тогда не являлась отмщением.
– Вы не понимаете.
