Гидеон закрыл глаза, и Либби испугалась, что он сейчас заплачет. Она хотела сделать что-нибудь, чтобы не дать ему расклеиться и еще больше унизить себя в глазах человека, который практически не знал его и, следовательно, не мог понять, как тяжело дались Гидеону последние два месяца. Но еще ей хотелось как-то сгладить ситуацию, на тот дурацкий случай, если с немецкой девицей действительно что-то случится в ближайшие несколько дней, ведь тогда Гидеон станет первым человеком, на кого падет подозрение после таких высказываний прямо в Темпле. Не то чтобы она думала, будто Гидеон в самом деле может сделать что-нибудь эдакое. Он всего лишь говорит, он ищет что-нибудь, отчего ему станет легче, отчего ему перестанет казаться, будто его мир разваливается на куски.
Негромким голосом она обратилась к юристу:
– Он не спал всю ночь. А в те ночи, когда умудряется заснуть, ему снятся кошмары. Он видел ее, понимаете, и…
Крессуэлл-Уайт выпрямился и стал уточнять детали, явно насторожившись:
– Катю Вольф? Она связывалась с вами, Гидеон? Условия ее освобождения запрещают ей связываться каким-либо образом с членами вашей семьи, и, если она нарушила эти условия, мы сможем…
– Нет-нет. Свою маму, – остановила судью Либби. – Он видел свою маму. Но он не знал, кто она такая, потому что не видел ее с самого детства. И это не дает ему покоя с тех самых пор, как она… как ее… то есть… убили.
Она опасливо глянула на Гидеона. Его глаза по-прежнему были закрыты, он мотал головой из стороны в сторону, как будто не хотел верить, что с ним все это происходит, что он оказался в таком положении, когда ему приходится умолять юриста, которого он даже не знает, нарушить какое-то правило и выдать нужную Гидеону информацию. Этот юрист ничего ему не скажет, Либби даже не сомневалась. Крессуэлл-Уайт ни за что не станет подносить Гидеону няню-немку на блюдечке и рисковать тем самым собственной репутацией и карьерой. Это и к лучшему, между прочим. Чтобы окончательно испортить свою жизнь, Гидеону только и не хватает получить доступ к женщине, убившей его сестру и, может быть, его маму.
Однако Либби всей душой понимала, что он чувствует, по крайней мере ей казалось, что она понимает. Ему кажется, будто он упустил единственный шанс хоть как-то искупить некий свой грех, за который ему приходится расплачиваться потерей музыки. Да, вот к чему все в конце концов сводится – к его скрипке.
Крессуэлл-Уайт произнес:
– Гидеон, Катя Вольф не стоит того времени, какое потребуется на ее поиски. Эта женщина показала, что она не способна на раскаяние, она была так уверена в своей безнаказанности, что даже не пыталась объяснить или оправдать свои действия. Ее молчание говорило: «Пусть сами доказывают, что у них есть против меня дело», и только когда стали всплывать все факты – старые травмы на теле вашей сестры, которые зажили без лечения, только подумайте! – и когда она услышала приговор, только тогда она решила, что нужно защищать себя. Только представьте себе, каким должен быть человек, который отказывается от сотрудничества, отказывается отвечать на элементарные вопросы по делу о смерти ребенка, находившегося под ее присмотром. Сделав свое первое и последнее заявление, она не проронила ни слезинки. Она и сейчас не плачет. Этого от нее никто не дождется. Она не такая, как мы все. Те, кто убивают детей, не люди.
Либби с тревогой и надеждой ждала, какое впечатление произведет пламенная речь Крессуэлл-Уайта на Гидеона. Однако когда он открыл глаза, поднялся и заговорил, ее охватило отчаяние.
– Дело вот в чем: раньше я не понимал, а теперь понял. – Он говорил так, будто слова Крессуэлл-Уайта для него ничего не значили. – И я должен найти ее.
Он двинулся в сторону двери, подняв руки ко лбу, как будто собирался осуществить наконец свое намерение – вырвать мозг из головы.
Крессуэлл-Уайт сказал Либби:
– Кажется, он нездоров.
На что она ответила:
– А то, – и пошла вслед за Гидеоном.
Дом Рафаэля Робсона в Госпел-Оук стоял на одной из самых оживленных улиц района. Он оказался огромным, обветшалым эдвардианским зданием, срочно требующим ремонта. Садик по фасаду прятался за живой изгородью из тиса; подойдя ближе, Линли и Нката увидели, что частично он уже засыпан гравием, превращаясь в паркинг. На гравии стояли машины – грязный микроавтобус, черный «уоксхолл» и серебристый «рено». Линли сразу определил, что «уоксхолл» недостаточно стар, чтобы попасть под подозрение в двух наездах.
Они стояли на крыльце перед входной дверью, когда из-за угла здания вышел человек и, не замечая их, направился к серебристому «рено». Линли окликнул его, и мужчина остановился, замерев с протянутой рукой, в которой болтались ключи от автомобиля.
– Вы не Рафаэль Робсон, случаем? – спросил его Линли и показал свое удостоверение.
