Эта тема рассматривалась с разных точек зрения. Одни журналисты обсуждали размер оплаты труда немецкой девушки (сущие гроши, поэтому неудивительно, что в конце концов она утопила несчастное дитя) и приводили для сравнения заработок высококвалифицированной няни из северных районов страны (целое состояние, что заставило Либби задуматься о смене профессии, и как можно скорее), составляя свои лукавые статейки таким образом, чтобы у читателей складывалось впечатление, будто Дэвисы получили ровно то, что заслужили за свои жалкие пенни. Другие разглагольствовали о причинах, побудивших мать семейства оставить детей на чужих людей и пойти работать «вне дома». Третьи рассуждали о родительских ожиданиях, ответственности и любви в семье с неполноценным ребенком. С особенным тщанием разбирался вопрос о том, как поступить с ребенком, родившимся с синдромом Дауна. Перечислялись и критиковались на разные лады все варианты, имеющиеся у родителей такого ребенка: отдать его на усыновление другим людям, сразу отказаться от него, положившись на заботу государства, посвятить ему всю свою жизнь, научиться справляться с проблемой, обращаясь за помощью извне, вступить в группу поддержки, стоически делать вид, что все нормально, обращаться с ребенком как со здоровым и так далее, и так далее.
Либби и не подозревала, в каком аду оказались все, кто был причастен к смерти маленькой Сони Дэвис. Ее рождение само по себе было испытанием, но любить ее – потому что они ведь любили ее, верно? – а потом потерять таким ужасным образом, да еще стать развлечением и предметом обсуждения всей страны, когда каждая подробность ее жизни и жизни всей семьи стала известна всем и каждому… Фу, думала Либби, как они вообще справились со всем этим?
Не слишком хорошо, если судить по состоянию Гидеона. Он слегка переменил позу, уткнувшись в колени лбом, и продолжал медленно раскачиваться.
– Гидеон, как ты себя чувствуешь? – спросила Либби.
– Теперь я не хочу помнить то, что я помню, – ответил он ей глухо. – Не хочу думать. Но не могу остановиться. Я вспоминаю. Думаю. О, как хочется вырвать мозг из головы!
– Скажешь, куда выбросишь, – я подберу, мне пригодится, – пошутила Либби. – Но может, начнем с того, что выбросим все эти бумаги в мусор? Ты всю ночь их читал? – Она нагнулась и стала собирать ксерокопии. – Неудивительно, что ты никак не можешь отвлечься от них.
Гидеон схватил ее за руку.
– Не трогай!
– Но ведь ты не хочешь думать…
– Нет! Я прочитал все от начала до конца и теперь хочу понять, как человек может продолжать существовать… хотеть существовать… Ты только взгляни на это, Либби. Нет, ты только взгляни. Теперь мне все стало понятно. И это понимание убивает меня.
Либби попробовала посмотреть на раскиданные листы глазами Гидеона. Из них он узнал свое прошлое двадцатилетней давности, и все это время его берегли от знания о том, как пережила его семья тот кошмарный период. С особой остротой она увидела почти неприкрытые нападки на его родителей, поняла, в каком свете представляются ему теперь его отец и мать. Его мать. Либби вдруг пришла в голову мысль, которая, несомненно, уже пришла и Гидеону: его мать могла уйти из семьи из-за этих самых газет. Она могла поверить написанному, тому, что она не подходит для роли матери. То есть только теперь Гидеон начинает понимать свое прошлое. Да уж, тут можно сорваться с катушек!
Не умея думать молча, Либби собиралась высказать все это Гидеону, но он неожиданно поднялся на ноги. Сделал два шага, покачнулся. Она подскочила и схватила его за руку.
– Мне надо еще раз увидеть Крессуэлл-Уайта, – сказал он.
– Кого? Того юриста?
Он заковылял из комнаты, нащупывая в карманах ключи. Образ Гидеона за рулем поверг Либби в ужас и заставил ее поспешить вслед за музыкантом. В прихожей она схватила с вешалки его кожаную куртку и по тротуару побежала за Гидеоном к его автомобилю. Рукой, дрожащей, как у древнего старца, он попытался вставить ключ в замок. Либби набросила ему на плечи куртку и сказала:
– Ты за руль не сядешь. Ты врежешься в кого-нибудь, еще не доехав до Риджентс-парка.
– Мне надо в Темпл.
– Отлично. Круто. Куда угодно. Только поведу я.
На протяжении всей поездки Гидеон молчал. Он просто смотрел вперед. Его колени судорожно постукивали друг о друга.
Он вышел из машины в тот же миг, как она выключила зажигание неподалеку от Темпла, и зашагал по улице. Либби закрыла машину и бегом пустилась за ним, догнав его только на другой стороне улицы, у самого входа в святую святых юристов.
Гидеон привел ее к зданию, в котором они были в прошлый раз, – к кирпичному дому с отделкой камнем, стоящему на краю маленького садика. Гидеон вошел в узкую черную дверь, по обе стороны от которой висели черные деревянные пластины с именами юристов, имеющих офисы внутри здания.
