Надо было сразу подняться к нему, сказала себе Либби. Соображения насчет того, почему она не сделала этого раньше, она старалась не пускать к себе в голову, хотя сама мысль о том, что это следовало сделать, закономерно вела к подобному вопросу.
Он напугал ее. У него явно что-то с головой. Когда она говорила с ним в сарае и потом в кухне, он что-то отвечал ей – и все же был где-то совсем в другом месте. Она даже подумала, не позвонить ли в психушку или еще куда. Просто чтобы его проверили.
Вот почему весь вечер она провела перед телевизором, гадая, не потому ли она чувствует себя предательницей по отношению к нему и не потому ли не решается пойти и посмотреть ему в глаза. Придя к выводу, что, скорее всего, так оно и есть, Либби окончательно расстроилась и съела два больших пакета попкорна с чеддером, которые ей были вовсе ни к чему, спасибо большое, и в результате пошла спать одна. Всю ночь она воевала с подушками и одеялами с перерывами на цветные, широкоформатные кошмары.
Потоптавшись по квартире, поискав в холодильнике пакет с сельдереем, чтобы отчетливее осознать вину за вчерашний попкорн, и посмотрев некоторое время ток-шоу о женщинах, вышедших замуж за мужчин, которые им в сыновья годятся, а некоторые даже во внуки, Либби поднялась по лестнице, чтобы найти Гидеона.
Она обнаружила его на полу в музыкальной комнате. Он сидел под окном, подтянув колени к груди и опустив на них подбородок, всей своей позой и видом напоминая обиженного ребенка, ни за что получившего от родителей нагоняй. Вокруг него были раскиданы бумаги, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении ксерокопиями газетных статей, посвященных исключительно одной теме. Значит, он снова ездил в новостную библиотеку.
Гидеон не взглянул на нее, когда она вошла в комнату. Он был весь поглощен статьями, лежащими вокруг него, и Либби даже подумала, что он вообще не слышит ее. Она окликнула его по имени, но он не отреагировал, только начал тихонько покачиваться вперед-назад.
Нервный срыв, встревожилась Либби. Совсем съехал с катушек. Выглядел он действительно как сумасшедший. Одет в то же самое, что носил вчера, отметила она, а значит, и спать не ложился.
– Эй, – осторожно сказала она. – Что с тобой, Гидеон? Ты снова ездил в библиотеку? Почему мне не сказал? Я бы отвезла тебя.
В глаза ей бросились заголовки статей, копии которых Гидеон веером разложил перед собой. Она увидела, что британские газеты, следуя присущей всей стране склонности к ксенофобии, набросились на няню с ржавым тесаком. Если она называлась не «немкой», то «бывшей коммунисткой, чья семья при просоветском режиме обладала большим достатком» («Ага, скажите еще “подозрительно большим достатком”», – сардонически хмыкнула Либби). Одна газета раскопала информацию о том, что дед Кати Вольф был членом нацистской партии, а другой печатный орган отыскал снимок ее отца с плакатом в руках, орущего с агрессивным видом что-то вроде «Зиг хайль!», как и положено члену гитлерюгенда, или как там называлась гитлеровская организация молодежи.
Либби поразилась, как эти неутомимые газетчики умеют выдоить из любой истории все до последней капли. Ей казалось, что таблоиды вытащили на всеобщее обозрение жизнь каждого человека, имевшего хоть малейшее отношение к смерти Сони Дэвис, к суду и к осуждению ее убийцы. Под этот микроскоп попала домашняя учительница Гидеона, жилец, снимавший у Дэвисов комнату, а также Рафаэль Робсон, оба родителя Гидеона, его дед и бабушка. И даже после суда всякий, кто хотел заработать денег, бежал в газеты продавать свою версию событий.
Так, из тени повылезали люди, имевшие что сказать о жизни няни. «Читатель, я была няней, и это был ад», – гласил один заголовок. А те, кто не имел опыта работы с детьми, желали поделиться опытом общения с немцами. «Разделенная нация, говорит бывший житель Берлина», – кричали буквы с другого листа. Но больше всего газеты и их читателей интересовал вопрос, зачем семье Дэвисов вообще понадобилась няня для младшей дочери.
