– Да. Она частенько заглядывала к нам. Ей нужно было выговориться – любая мать в ее положении нуждается в сочувственном слушателе, – а я была рада помочь хотя бы этим. Понимаете, с Ричардом она не могла поделиться своими чувствами. Еще она общалась с католической монахиней, но монахиня, естественно, не была матерью. А Юджинии нужно было именно это – общение с другой матерью, особенно с матерью необычного ребенка. Она безмерно горевала по дочери, а во всем доме не нашлось никого, кто мог бы понять ее чувства. Но она знала про меня и про Вирджинию. Ричард рассказал ей вскоре после того, как они поженились.
– Не до того, как поженились? Это странно.
Линн невесело улыбнулась.
– В этом весь Ричард, констебль Хейверс. Он платил алименты до совершеннолетия Вирджинии, но ни разу не видел ее с тех пор, как мы с ней ушли из его дома. Честно говоря, я думала, что он придет на похороны. Я сообщила ему о том, что ее не стало. Но он послал цветы, и все.
– Превосходно, – пробормотала Барбара.
– Он такой, какой он есть. Нет, он не плохой человек, но он не тот мужчина, который мог бы справиться с бременем воспитания больного ребенка. Так бывает, это под силу не каждому. Я, по крайней мере, прошла курсы медсестер, тогда как Ричард… у него за плечами было лишь несколько лет в армии. И в любом случае он мечтал о продолжении рода, то есть ему нужно было подыскивать другую жену. Надо признать, что это оказалось правильным шагом, потому что Юджиния родила ему Гидеона.
– Сорвал банк.
– В каком-то смысле да. Но я подозреваю, что рождение в семье вундеркинда тоже не простое дело, это требует огромных усилий. Иных, чем забота об инвалиде, но тем не менее.
– Юджиния не рассказывала вам об этом?
– Она не любила много говорить о Гидеоне, а когда они с Ричардом разошлись, вообще не упоминала о нем, как, впрочем, и о Ричарде. Да и ни о ком из Дэвисов. По большей части во время своих визитов она помогала мне с Вирджинией. Моя девочка очень любила гулять в парках. И на кладбищах тоже. Наш любимый маршрут проходил по старому Кэмберуэльскому кладбищу. Но я редко ходила туда вдвоем с Вирджинией, потому что мне приходилось фокусировать на ней все свое внимание и я не получала от прогулки никакого удовольствия. А с Юджинией было гораздо проще. То она присмотрит за Вирджинией, то я. Мы беседовали, читали надписи на могильных камнях. С ней нам было очень хорошо.
– Вы разговаривали с ней в день похорон Юджинии? – спросила Барбара.
– Конечно. Но боюсь, ни о чем таком, что могло бы помочь вашему расследованию, мы не говорили. Только о Вирджинии. О том, как это тяжело. О том, как мне справиться с этим. Слова Юджинии были для меня большим утешением. Все эти годы она была мне утешением. А Вирджиния… Вирджиния научилась узнавать ее. Радоваться при виде ее…
Линн замолчала. Она поднялась и подошла к мольберту с последним, незаконченным рисунком своей дочери, на котором отпечатался мгновенный переход от жизни к смерти.
– Вчера я попробовала сама нарисовать несколько таких картин, – задумчиво произнесла Линн. – Я хотела почувствовать то, что чувствовала она, а рисование доставляло ей несказанную радость. Но у меня не получилось. Я начинала снова и снова, пока руки не стали черными от красок, которые я смешивала так и сяк, и все равно ничего такого не почувствовала. И тогда я наконец поняла, как счастлива она была: она навечно осталась ребенком, которому в жизни нужно так мало.
– В этом урок для нас всех, – заметила Барбара.
– Да, верно.
Линн с головой ушла в созерцание рисунка. Барбара заворочалась в своем кресле, желая вывести ее из задумчивости и напомнить о своем присутствии.
– В Хенли Юджиния встречалась с мужчиной, миссис Дэвис. Это военный в отставке, его зовут Тед Уайли. У него книжный магазин напротив коттеджа Юджинии. Она когда-нибудь упоминала его имя при вас?
Линн Дэвис оторвалась от рисунка.
– Тед Уайли? Владелец книжного магазина? Нет. Она никогда не рассказывала мне о человеке по имени Тед Уайли.
– А о ком-нибудь другом, с кем у нее были близкие отношения?
Линн обдумала этот вопрос.
– Она старалась не рассказывать о себе слишком много. Всегда была довольно сдержанной. Но по-моему… не знаю, поможет ли вам это, но последний раз, когда мы с ней разговаривали – это было незадолго до кончины Вирджинии, – она сказала… Знаете, я не уверена, важно ли это. По крайней мере, означает ли это, что она испытывала к кому-то особые чувства.
– Думаю, это нам поможет, – сказала ей Барбара. – Что именно она сказала?
– Дело даже не в том, что она сказала, а в том, с какими интонациями. В ее голосе была легкость, которой я раньше не слышала. Она спросила, верю ли я, что можно влюбиться там, где совсем не ожидаешь найти любовь. Она спросила, считаю ли я возможным, что можно знать человека не один год, а потом вдруг увидеть его совершенно в ином свете, чем раньше. Спросила, считаю ли я возможным, чтобы из этого нового взгляда выросла любовь. Может, она говорила о том военном, про которого вы спрашивали? О том, кого она давно знала, но в кого влюбилась только сейчас?
