Острых предметов в комнате найти не удалось. Осмотрев шкаф и настенные полки, я обнаружиил подходящий вариант. Нерешительный бросок – и я разбил маленького фарфорового слона.
Закрывшись в ванной комнате с добытым осколком, я принялся ослаблять себя. Уверенно наносил порезы снова и снова, чтобы раны не успевали зарастать, пока кровь сливалась в ванну и моментально смывалась водой. Лишние запахи могли привлечь внимание.
Через пару часов беспрерывного сливания в теле появились первые нотки слабости, но именно в этот момент пришло осознание провальности «гениального» плана: мозг, ощущая опасность для плоти, начал в два раза быстрее регенерировать клетки – тем самым я пробудил жажду с новой силой.
Не выдержав проснувшихся инстинктов, я стал прокусывать тонкие пальцы в надежде, что, почувствовав собственную кровь, хоть немного отвлекусь от предчувствия смерти.
Это и стало роковой ошибкой… Кровь, стекавшая по ладони, капала на пол, оставляя запах.
В комнате раздался грохот выбитой двери. Тяжелые и грубые шаги, раздавшиеся после, сразу дали понять, что мой отец уже здесь. Как вихрь он влетел в ванную и узрел то, что должно было в будущем занять его место. Сын, который должен был стать гордостью и отрадой.
Но вместо этого он обнаружил забившегося в угол ребенка, который, захлебываясь слезами, прокусывал пальцы. Унизительно и жалко. Его взгляд ранил сильнее всего.
Отвращение.
Когда семья смотрит с отвращением, чувствуешь себя ничтожеством, и, попав под взор отца, я принял нового себя. Низвергнул на дно свое существование в собственной голове.
В тот день для самого себя я переродился ничтожеством.
Следующее неопределенное количество лет жизни я думал лишь о той роковой ошибке в ванной. И за нее я поплатился сполна. Отец был вне себя от ярости и наказывал меня изо дня в день. Я был в заточении в его личном подвале, где отец с удовольствием проводил экзекуции. Он вливал в меня литры крови: когда мое тело отвергало ее, выблевывая обратно, он с еще большим удовольствием вливал новые порции.
А мама… В тот роковой день она проводила меня удрученным взглядом. Когда меня выносили из ванной и тащили в подвал, мама плакала. Но что это были за слезы? Печаль? Жалость к непутевому сыну? Что вообще происходило у нее в голове? На эти вопросы я так и не смог получить ответы. Со временем, когда жизнь превратилась в ежедневное промывание кровью, нужда в этих ответах и вовсе пропала.
В какой-то из бесчисленных дней заточения у меня впервые появилось чувство, будто я тону в собственной крови. Отец прекрасно сделал свою работу. Когда я подрос, с детской крови он перешел на взрослую, и его выбор пал именно на женщин. Он желал, чтобы я был похож на него даже в выборе крови. Стоило признать, у него это получилось.
В клане начали появляться слухи. Другие высшие слои, зная, что у отца был наследник, задавали вопросы, так как мое отсутствие становилось крайне подозрительным. Рассказать им, что его собственный сын, наследник одного из самых властных чистокровных кланов, отказывается пить кровь, – это был крах. Невыносимый удар по репутации. Ванджио мог потерять свое место в обществе. Но у общества возникали вопросы, на которые требовалось представить хоть какие-то ответы. Отец понимал, что больше нельзя было держать меня в заточении, но и показывать в таком виде тоже не мог.
Самым разумным решением было убить меня. Такой исход освободил бы и меня, и его от проблем. Я потерял желание жить еще тогда, в ванной, когда встретил отцовский взгляд, исполненный отвращения.
Как-то мне в голову пришла мысль, от которой я впервые за столько лет услышал свой собственный смех. Если так подумать, у всех у них имелись свои мысли на мой счет, свои желания, свои видения меня в высшем свете, но возникало ли у них желание узнать, чего в жизни хотел я?
Да, я достаточно долго смеялся тогда в своей камере. Заливаясь смехом, внутри я не ощущал боль или обиду, даже смирился с отвращением к себе – принял как должное. Все, о чем я думал, – как можно это закончить? Закончить кровавые промывания желудка, мое пребывание в клетке, оборвать мое существование. Но теперь рядом не было фарфоровых игрушек, а в ванную меня, закованного в сталь, сопровождала толпа слуг. Я даже испражнялся в компании, что следила за каждым движением. Иссохнуть от жажды, когда в тебя заливают литры крови, возможности не было.
Я оказался заперт в собственном теле. Они отняли у меня даже выбор собственной жизни. Я был дефектным инструментом, который нельзя выбросить.
И тогда я в полной мере прочувствовал едкую безысходность.
Однажды отец пришел в камеру с совсем небольшим пакетом крови. Он был одет в парадно-выходной костюм, волосы безупречно уложены, а в руке красовалась любимая трость – в таком виде он обычно принимал гостей. Сбор высших слоев, которые развлекались весь вечер на пиршестве, а после решали политические дела.
Но все, что вызывало у меня вопросы, – пакет крови был всего один.
Устремив на меня строгие глаза густого бордового цвета, отец соизволил заговорить:
