Поймав мой взгляд, он не растерялся и, отставив бокал с кровью на ближайший стол, уверенно направился ко мне. Подойдя вплотную, незнакомец не сделал поклона, не выказал признаков уважения, как это делали остальные. Между его бровей залегла такая же хмурая морщинка, как и у его отца.
Выдержав паузу, Нордан с издевкой произнес:
– Да ты прямо-таки воняешь женщинами. Все Ленсоны воняют одинаково. Однако, в отличие от твоего отца, ты пропитан этим запахом с ног до головы. Ничего другого, наверное, и не пробовал, извращенец?
Ночнорожденный обладал хорошим чутьем и весьма длинным языком. Странно, но этот тип меня не боялся.
– А ты, я смотрю, отличаешься от своего папаши. Даже дерзить вздумал такому, как я.
Мой собеседник никак не отозвался. Дерзкий, он так сильно раздражал. Поганец должен был бояться меня, а не разглядывать, как монумент.
– Я знаю, что он сделал с тобой, – невозмутимо сказал ночнорожденный, и в этот момент мои ноги резко потяжелели. Всего одной фразой меня приковали к земле. Все внутри стало невероятно тяжелым, и мысли начали путаться.
Что это было за ощущение? Я не понимал.
Здоровяк продолжил:
– Каково это, потерять рассудок? Ловить провалы памяти, а затем приходить в себя и видеть последствия? Разорванные клочки одежды, оторванные части тел, валяющиеся по дому, прислуга с ведрами, не успевающая надраивать полы. Тебе становится легче? – Он сложил огромные ручищи на груди. – Черная пелена, что окутывает в момент безумия. Она позволяет хотя бы на мгновение забыться. Потерять себя.
«Откуда он знает, что у меня мутнеет разум? Откуда ему известно про отца и что это, черт возьми, за недоносок?»
– Давай-ка выйдем на балкон. От этого смрада меня подташнивает, я не могу даже нормально дышать, – не дожидаясь ответа, я развернулся и уверенно направился к выходу.
Шум гостей из особняка раздавался на все поместье. На улице было прохладно. Ночь и невероятно красивое небо, полностью усыпанное звездами. Раньше я не замечал этого ночного полотна.
– У тебя красивый дом, – настырный древний, естественно, принял мое предложение подышать. – Судя по тому, как ты разглядываешь небо, стоя на собственном балконе, ты будто впервые здесь. Неужели график приема крови настолько плотный, что у тебя даже не было времени полюбоваться этим видом за все годы? – он издал ироничный смешок. – Кстати, ты не спрашивал, но меня зовут Оливер.
– У меня были дела поважнее, чем любование природой.
– Конечно, тебе было некогда, ты же ежедневно захлебывался в крови.
Я резко прижал говорливого кровососа к перилам. Оливер слегка прогнул спину, изображая, будто сейчас упадет, и усмехнулся.
– О тебе говорили несколько десятилетий, а после на свет появилось животное, которое одним своим видом внушает страх. – Он оттолкнул меня. – Мне тоже стало интересно посмотреть на того, кто разлагается в собственной голове. На то, во что превращается чистокровный, опускаясь на самое дно. И то, что я сегодня увидел, – омерзительно, – Оливер ткнул в меня пальцем, продолжая ухмыляться. Я не мог понять, чего именно добивался этот придурок.
– Ты-то уж точно не святым духом питаешься, раз хватило сил оттолкнуть меня.
В его глазах что-то изменилось, и это был уже совершенно другой взгляд. Жалость.
– Я устал смотреть, как моих одногодков пичкают кровью для власти, устал смотреть, как они, один за другим, теряют себя. Но то, во что превратили тебя…
Услышанное выбило меня из колеи. Впервые кто-то смог увидеть восьмого наследника Ленсона насквозь. Тот, в кого я не смог вселить страх.
– Неужели тебе не хочется жить своей жизнью и делать выбор самостоятельно? – так искренне полюбопытствовал Оливер, и меня передернуло.
– Я сделал свой выбор!
– И заперся внутри. Твой нынешний вид и то, почему ты пытаешься заставить других бояться тебя, – попытка убежать от правды.
– Какой, к черту, правды?
– Ты боишься, Кайл, – вкрадчиво ответил он. – Боишься себя.
Я остолбенел:
– Я был взаперти слишком долгое время, и выбор, который я сделал, освободил меня!
– Снаружи, – перебил он, – ты стал свободен снаружи, но сейчас ты запер себя изнутри. Нравится?
Я не мог пошевелиться. Любые усилия заставить его бояться оказались бесполезны. Мое природное подавление[27] с ним не работало. Оливер не жаждал получить от меня одобрения, что подняло бы его по статусу.
«Но чего же он добивается?»
В тот день, на балконе собственного дома, я впервые был разоблачен, а в голове вновь прозвучала истина:
«…Ты боишься, Кайл. Боишься себя…»
И тогда я позволил себе задать всего один вопрос, удививший меня самого:
– Ты знаешь, как выбраться оттуда?
Оливер искренне рассмеялся во весь басистый голос и ответил:
– Твои руки и ноги не связаны, ты не ранен, тебе ничего не угрожает, перед тобой такой прекрасный вид, а этот простор! Но ты продолжаешь здесь истуканом стоять.
– К чему ты клонишь?
– Почему бы тебе, пока ты окончательно не слетел с катушек, не сделать собственный выбор – кем хочешь быть?
