– Ну, до этой квалификации я не дорос. Подростками баловались, простые замки легко научился открывать. Не думал, что пригодится в жизни. Ты знаешь, где эти картины?
– У Ксении дома.
– Точно?
– Я их видела неделю назад. Они хорошо сохранились.
Кирилл легко поднялся с пола и застучал в дверь.
– Открой, она сказала, где картины!
Дверь открылась. Ежи стоял на пороге.
– Ты уверен, что в этот раз она не врет?
– На сто процентов, – ответил Кирилл, вытирая платком следы крови на лице. – Но пусть пока посидит в подвале на всякий случай. Ей отсюда не убежать.
Ника в оцепенении застыла на полу, сил не осталось даже заплакать. Какая же она дура! Как она могла поверить Кириллу! Он всё время был заодно с Коваликом-Кузнецовым. Сколько же у неё осталось времени? Час-полтора, не больше. Они получат картины и убьют Нику. Бедный Дима! Что будет с ним?
Дверь открылась. Даже полчаса не прошло, почему они вернулись? Яркий свет фонарика ударил Нике в глаза. «Она здесь, нашлась!» – выкрикнул чей-то голос. Сильные руки подхватили Нику и бережно повели из подвала наверх. В доме и во дворе стояли люди в камуфляже с оружием. Человек в светло-зеленом костюме врача, посмотрел Нике зрачки, потрогал руки и стал обрабатывать ей лицо салфеткой. Кирилл и Ежи стояли у большого бронированного автомобиля в наручниках и с ненавистью смотрели на Нику. Ежи закричал по-русски:
– Вы не имеете права меня трогать! Я гражданин иностранного государства! У меня иностранный паспорт! Я – Ежи Ковалик, гражданин Австрии.
– Смотри-ка, на русском заговорил, – произнес голос рядом с Никой. – Нечего притворяться австрийцем, Владислав Кузнецов. Придется вам ответить и за взрыв и за похищение.
Ника повернулась к следователю.
– Иван Сергеевич! Он ещё десять лет назад убил трех человек: мою маму, мою сестру и своего брата. Это не Владислав, а Евгений Кузнецов.
– Ты уверена? – у следователя буквально глаза на лоб полезли.
– Это – бред сумасшедшей! Я протестую. Нет никаких доказательств, – закричал Ежи Ковалик – Евгений Кузнецов.
Ника от слабости прикрыла глаза. «Рука с кружкой… Что там Ксения говорила? … Я одна различала… я их стричь по-разному стала… а потом Женька руку поранил, шрам заметный остался…».
– Должен быть шрам на правой руке, ближе к локтю. Он был у Евгения.
Один из группы захвата подошел к «Ковалику» и резко повернул руку, открылся шрам возле локтя. Евгений злобно смотрел на Нику.
– Я называла его папой, – Ника заплакала.
– Разберёмся, – Иван Сергеевич подал Нике чистый платок и бережно взял её под руку. – Главное, что успели, ты живая.
– А как вы меня нашли?
– По маячку. Извини, поставили без твоего ведома, на сумочку. Вот, кстати, она, возьми. Вроде всё цело: телефон и ключи. Я Марка Олеговича попросил повод найти, к тебе подъехать. Он и поставил по моей просьбе. Давай мы тебя в больницу отвезём.
– Лучше домой, на Выборную.
– Как скажешь.
«Значит, Марк приходил ко мне, лишь потому, что его попросили. И предлог придумал – флэшку. А сейчас он с Галей. Но хорошо, что он не убийца». Ника достала телефон из сумки и заблокировала контакт Марка. Удалить – рука не поднялась.
Она вдруг вспомнила про Ксению. Как же она переживёт еще раз потерю сына? За что, столько бед на неё одну? Но, может, они ей не скажут? Она решила: Димка приедет из лагеря, и Ника обязательно с ним вместе навестит Ксению. Пусть у неё будут внучка и правнук, а у Димки – бабушка.
Евгений.
Некоторым, избранным, всё дается по праву рождения: богатство, положение в обществе, власть. Все остальные, их большинство, составляют серое «быдло», которое предназначено служить избранным.
Мои родители являлись типичными представителями серой массы. Мать работала медсестрой в поликлинике, а отец трудился слесарем на заводе. Но и это не слишком высокое положение моей семьи усугублялось тем фактом, что отец пил. Поначалу запои случались раз в месяц, после получки. Отец поздно ночью заваливался домой пьяным «в стельку», иногда его приносили друзья-собутыльники. Дома отец сваливался в кровать и беспробудно спал до утра. Утром сидел за кухонным столом, опухший, бледный, с красными глазами, высасывал из банки огуречный рассол и извинялся перед матерью.
Но после того, как его уволили с завода, пьянки становились всё чаще и чаще, с криками и драками. Иногда в застольях принимал участие мой младший брат Славка, любимчик отца. У меня же, глядя на отца, на всю жизнь выработалось стойкое отвращение к алкоголю. Я уговаривал мать развестись с отцом, разменять квартиру, чтобы жить отдельно. Но мать, как бесхарактерная курица, кудахтала: «…да как можно оставить отца одного… так ведь у нас дети… он одумается…» – и так далее.