По мере битвы мы всё больше и больше покрывались брызгами и ошмётками павших тварей. И если по началу никакого дискомфорта я не ощущал, то постепенно стало казаться, что кирка становится излишне тяжёлой, а движения и вовсе замедляются. Может, конечно, в этом виноваты не отравленные внутренности Зверей, а те самые наши падения, гематомы, которыми мы покрывались от чувствительных ударов тварей. Подобное замечал и за Миктланом — его удары начали терять свою точность, быстроту и эффективность.
Затем ощутил и другое. Рыбья броня местами стала терять свою окаменелость. Теми местами, куда приходились особо сильные удары или прилетали смачные сгустки от тварей, прилипая. Удары становились ощутимее, больнее. В скором времени ощущал себя одной единой болячкой. Кажется, живая вода уже не справлялась, или её воздействие закончилось…
И проблема липких потрохов, липкой паутины шла особым пунктом. Приходилось постоянно срывать-счищать с себя эту мерзость, но её вокруг со временем становилось только больше. Может, ещё и поэтому движения наши замедлялись — постоянно приходилось себя буквально отдирать от поверхности. Здесь мы и поняли, почему крупные особи так и висели наверху — вокруг нас на земле плёлся настоящий паутинный ковёр.
Коварный ковёр-ловушка.
Ковёр слишком больших размеров, чтобы его можно было миновать быстро.
Пути отступления у нас исчезли. Впрочем, с принятым решением сражаться, их для нас изначально и не существовало.
В какой-то миг в противостоянии с тварями наступила крохотная пауза. За эти секунды успел заново оценить сложившуюся диспозицию.
Пауза возникла от того, что все враги, наконец-то, оказались на земле. Не считая тех трёх крупных особей, что вели атаку исподтишка, плетя свою паутину. На земле же оставалось около двух десятков тварей. А если вешать в штуках, то девятнадцать их. По моим прикидкам, это составляло где-то четверть от всего выводка. Казалось бы, жалкие крохи по сравнению со всей стаей. Проблема только в том, что «крохи» атаковали единым кулаком, тогда как первые две трети били разрозненной кучкой, каждая тварь сама по себе, а потому и расправились с ними гораздо легче.
Но сдаваться не намерены мы!
Отбросил в сторону кирку, ставшую совсем неподъёмной. Но отбросил не просто так. Постарался кинуть так, чтоб попала она во врага. И — вышло! Замерла тушка очередного паука, пригвождённая к земле. Отрадно для глаз и слуха!
Восемнадцать.
Прыжок в нашу сторону очередной пары тварей. И ответные взмахи дубинок Микта, и моего, наконец-то, пущенного в дело ножа.
Шестнадцать.
Ещё три сразу в мою сторону. Одного перехватить у лица, подставив левую руку под удар. Второго встретить на противоходе ногой! Не сломал! Свою. А его — да! И другой ногой топнуть, раздавливая в кашу! Третьего нанизать на нож, выставленный вперёд словно копьё. Стряхнуть и воткнуть в первого, впившегося в руку сквозь рыбью броню. Больно, тварь!
Тринадцать.
Ошибся! Миктлан тоже не спал — двух тварей отправил обратно к их паучьим прародителям.
Одиннадцать.
Новая атака!
Отбить! Нанизать! Воткнуть! Проткнуть! Отбросить!
Девять.
Помочь подняться Светлому!
Семь.
Немного! Осталось немного! Хотелось мне так сказать, но пришла беда. Синхронный прыжок четырёх тварей, но не в верхнюю часть тела как обычно. В ноги! Каждому!
Упали!
Оба!
Сверху прилетело ещё чувствительных ударов. Крутиться, кататься в липкой паутине насколько возможно! Рычать, бить и колоть куда попало! Столько — сколько невозможно! И больше! На кону — всё! И — повторить! Вновь и вновь!..
Стряхнуть трупы.
Ноль!
Встать на колено! Встать, шатаясь! Встать полностью!
Стоять, сгорбившись, но гордо.
Воздев голову к своду, реветь по-звериному, глядя на оставшихся трусливых тварей!
А… Где? Там, наверху, сидел только один…
Чувствуя, как по спине пробегает волна могильного холода, а волосы на голове чуть ли не дыбом встают, прилагая нечеловеческие усилия, чтоб среагировать на встречу новой опасности, пытался успеть развернуться…
Не успел.
В спину прилетел страшной силы удар, заставивший разжать руку, удерживающую нож, и протащивший вперёд метра на два, а затем и вовсе поваливший наземь. Грудь пронзила невероятная боль, словно кто-то воткнул в меня громадную вилку, а теперь нещадно проворачивает её внутри, разрывая всё в клочья. Вместо судорожного вдоха для восстановления всего выбитого воздуха вышло лишь какое-то невнятное бульканье, не принёсшее ничего. На спине ощущалась неподъёмная тяжесть и такая боль, будто кто-то запалил костёр прямо на моих костях. Тело более не рычало, тело молча сотрясалось в конвульсиях…
В голове успела возникнуть короткая, мимолётная мысль:
Наступила тьма.
