– Окей. – Он быстро вставил в щель аппарата пятерку и две монеты, а затем, пока устанавливалась связь, Адамс судорожным и торопливым, но тщательным движением накрыл экран носовым платком; визуальная часть вызова была теперь заблокирована, оставалась только звуковая.
Женский голос в трубке произнес:
– Это мисс Ломбард, секретарь мистера Рансибла; кто его вызывает?
Адамс хрипло ответил – причем ему не пришлось специально менять голос до неузнаваемости, он изменился сам.
– У меня сверхсрочное сообщение лично для мистера Рансибла, и никого более.
– Извините, кто говорит? Вы можете…
– Нет, не могу, – проскрипел Адамс. – Может быть, линия прослушивается. Может быть…
– В чем дело, сэр? Не могли бы вы говорить чуть громче? А видеосигнал и вовсе не проходит. Вы не могли бы связаться по другому каналу, получше?
– До свиданья, – сказал Джозеф Адамс.
– Я соединю вас, сэр; если вы всего лишь немного подождете…
Он повесил трубку.
Сняв с экрана носовой платок, все еще дрожа, он поднялся на ноги и покинул кабинку видеофона. Что же, у него почти получилось. Попытался, подумал он, я вправду попытался. Почти.
Тогда, может быть, телеграмма? Или заказное письмо мгновенной доставки без подписи, с буквами, вырезанными из газет?
Нет, понял он; я не смогу сделать даже этого. Прости меня, Луис Рансибл; мои оковы оказались слишком крепкими. Эти путы; они такие длинные, старые и тесные. Я сжился с ними, и теперь они стали частью меня; и живут внутри меня. На всю жизнь. Ныне и присно.
Он неторопливо шел и чувствовал, как вместе с его шагами движется пленка словно бы наркозного онемения, паря над ним все время, пока он шагал по коридору от кабинки видеофона. Обратно в свой офис. Словно ничего не произошло.
Ничего и не произошло. В этом и была горькая ирония, горькая правда: ничего, совсем ничего.
Так что оно пойдет своим чередом, это нечто. Сила, которую он не понимал, немалая, но далекая, ускользающая, словно бабочка, едва досягаемая его чувствами: словно образы, проносящиеся на крыльях по небу его жизни и не оставляющие следа или ощущения; он почувствовал себя слепым и беспомощным, ощутил страх. И все же он шел. Потому что это было естественным. А для него ничего больше и не оставалось.
И пока он шел, оно двинулось. Пошевелилось; он почувствовал – покатилось. Двигаясь в неизменном направлении: строго вперед.
По ухоженному зеленому газону, сейчас временно покинутому, поскольку была ночь и все садовники-лиди удалились в свои сараи, где и замерли в неподвижности, катилась машина на твердых резиновых колесах; она шла бесшумно, ориентируясь по отражению подобных радиолокационным сигналов, которые она испускала на обычно не используемой частоте. Сигналы как раз начали возвращаться, и последовательность их возвращения уведомила машину, что большой каменный дом – цель первой фазы ее автономного, но многоэтапного путешествия – располагался точно по курсу, так что она начала замедлять ход, пока наконец беззвучно не соприкоснулась со стеной здания, затем замерла на момент, а следующая фаза ее цикла тем временем проворачивалась, словно камора револьвера, вставая на свое место.
Щелк. Началась вторая фаза.
При помощи дисков-присосок, что крепились к жестким лучам вращаемого мотором центрального вала, машина поднималась по вертикальной поверхности, пока не достигла окна.
Вход в здание через окно не составлял проблемы, несмотря на то что окно в своей алюминиевой раме было надежно закрыто; машина просто подвергла стекло внезапному сильнейшему нагреву – и оно расплавилось и закапало вниз, словно мед, оставляя прямо по центру окна широкую дыру – там, куда был направлен тепловой луч. Машина без труда сошла со своей вертикальной траектории, преодолев алюминиевую раму…
И, на мгновение застыв над ней, выполнила четвертую фазу всей операции; она приложила к этому довольно мягкому металлу точно такое давление, которое создало бы стокилограммовое тело, лежащее на этом месте; рама подалась и выгнулась, застыв в изогнутом положении, – успешно выполнив эту задачу, машина вновь использовала свои присоски, на этот раз для того, чтобы спуститься на пол комнаты.
Некоторое время машина оставалась внешне неподвижной. Однако внутри нее щелкали, открываясь и закрываясь, реле. Наконец кусочек ферромагнитной ленты прополз через считывающую головку; в аудиосистеме прошел ток от трансформатора к динамику, и машина внезапно сказала низким и приглушенным, но чуть визгливым голосом: «Черт побери». Отработанная лента упала в специальный резервуар внутри машины и была там сожжена.
