– Вы уж извините меня, – сказала она. – У меня поясница болит. Доктор говорит, что, может быть, это двойня. Мне только двойни не хватает. – Она уперла ладони сзади в поясницу, глубоко вздохнула и сказала: – Я все время в положении. Я вышла замуж семнадцати лет, и с тех пор я все время в положении. Мои дети думают, что мама у них толстая. Они меня никогда не видели небеременной. – Она опять вздохнула. – У вас есть дети? – спросила она Мейера.
– Трое, – ответил он.
– Мне иной раз хочется… – Она остановилась и сделала комическую гримасу разочарования.
– Что вам хочется, миссис Грэнаван? – спросил Хейз.
– Поехать на Бермуды. Одной. – Она замолчала. – Вы там были?
– Нет.
– Говорят, там так хорошо, – мечтательно сказала Ирен Грэнаван, и в комнате наступила тишина.
– Миссис Грэнаван, – сказал Мейер, – мы хотели бы задать вам несколько вопросов о вашем брате.
– Что он еще наделал?
– Он что-нибудь делал раньше? – спросил Хейз.
– Да вы знаете… – Она пожала плечами.
– Что именно? – спросил Мейер.
– Да скандал у ратуши. И пикетирование перед кинотеатром. Вы же знаете…
– Нет. Мы не знали, миссис Грэнаван.
– Конечно, нехорошо говорить так про собственного брата, но я думаю, что у него мозги набекрень насчет этого… Вы знаете.
– Насчет чего?
– Да, например, насчет этого кинофильма. Про Израиль. Он и его дружки стали его пикетировать и раздавать книжки против евреев… Да вы помните, наверное?
Люди стали бросать в них камнями, и вообще… Среди них было много бывших узников концлагерей, ну и сами понимаете… – Она замолчала. – Мне просто кажется, что он немного рехнулся на этом, так ведь может быть?
– Вы что-то сказали о ратуше, миссис Грэнаван. А там ваш брат что?..
– Ну, это было, когда мэр пригласил из Генеральной ассамблеи еврея – забыла фамилию – выступить с речью перед ратушей. Брат туда пошел – ну и опять то же самое… Вы знаете.
– Вы сказали о дружках вашего брата. Кто они?
– Такие же полоумные, вместе шляются.
– А их фамилии вы знаете? – спросил Мейер.
– Я только одного из них знаю. Он один раз был у меня, брат приводил. Весь прыщавый такой. Я его помню, потому что как раз была беременна Шоном. А он спросил, можно он положит руку мне на живот, чтобы услышать, как ребенок толкается. Уж я ему тогда сказала!.. Мигом заткнулся.
– Как его звали, миссис Грэнаван?
– Фред. Это сокращенно от Фредерик. Он Фредерик Шельц.
– Он немец? – спросил Мейер.
– Да.
Мейер коротко кивнул.
– Миссис Грэнаван, – обратился Хейз, – ваш брат был вчера вечером у вас?
– А что? Он сказал, что был?
– Так был?
– Нет.
– Вообще не был?
– Нет. Не было его вчера вечером. Я весь вечер была одна. Мой муж по субботам играет в кегельбане. – Она замолчала. – Я сижу дома со своим животом, а он играет. Знаете, чего мне иногда хочется?
– Чего?
И снова, как будто забыла, что она это уже говорила, Ирен Грэнаван сказала:
– Я бы хотела когда-нибудь поехать на Бермуды. Одна.
– Значит, так, – сказал маляр Карелле. – Мне нужна моя лестница.
– Понимаю вас, – ответил Карелла.
– Кисти они могут держать, хотя там есть очень дорогие. Но без лестницы мне нельзя. Я и сейчас уже теряю день работы из-за ваших парней, которые в лаборатории.
– Видите ли…
– Сегодня утром прихожу к синагоге – ни лестницы, ни кистей и даже красок нет – ничего! А в аллейке-то что творится!.. Тут выходит этот старикан, ихний причетник, что ли, и говорит, что в субботу священника убили, и полицейские все забрали с собой. Я спрашиваю у него, какие полицейские, он говорит, что не знает. Пришлось мне идти в ваше управление главное, там меня футболили от одного к другому, потом наконец попал в лабораторию к какому-то Гроссману.
– Да, лейтенант Гроссман, – подтвердил Карелла.
– Вот-вот. А он мне и говорит, что не могут отдать мне эту лестницу окаянную, пока не кончат ее изучать. Ну какого рожна они хотят углядеть на моей лестнице, можете хоть вы мне объяснить?
– Не знаю, мистер Кэбот. Наверное, отпечатки пальцев?
– Ага,
– Не думаю, мистер Кэбот, – улыбнулся Карелла.
– И чего я взялся за эту работу? Зачем я со всем этим связался?
– Кто вас нанимал, мистер Кэбот?
– Сам.
– Раввин, вы хотите сказать? – спросил Карелла.
– Ну священник ли, раввин ли – какая мне разница?
– Что вы должны были делать, мистер Кэбот?
– Я должен был красить. Чего ж еще я должен, как вы думаете?
– А что красить?
– Обводы окон и карниз крыши.
– Синее и белое?
– Вокруг окон – белым, а карниз – синим.
– Цвета Израиля, – сказал Карелла.
– Ага… – согласился маляр. Потом встрепенулся: – Чего?
– Ничего. А почему вы говорите, что нечего было и браться за эту работу, мистер Кэбот?
– Да из-за всех этих споров, прежде всего. Он хотел, чтобы я сделал все к Писанию, а Писание-то падало на первое число. А я не мог…
– Писание? Вы имеете в виду Песах?
– Ага, Писание, Песах – как оно там зовется. – Он снова пожал плечами.
– Так что вы хотели сказать?
