Мейер с любопытством глядел на нее, как бы видя ее впервые, вспоминая ту далекую Сару Липкин много лет назад и думая, намного ли теперешняя Сара Мейер отличается от того далекого волнующего образа. «Губки Сары Липкин чудны, но до них добраться трудно», – распевали мальчишки ей вслед, и Мейер запомнил это двустишие и приступил к трудноосуществимому, впервые в жизни узнав, что в каждом фольклорном произведении скрывается зерно истины. Он глядел на ее удивленно поджатые губы и глаза, пытливо всматривающиеся в его лицо. Глаза у нее были голубые, волосы каштановые, и фигура была еще чертовски хороша, и ноги стройные, и он удовлетворенно кивнул, одобряя свой далекий юношеский выбор.
– Сара, идентифицируешь ли ты себя как еврейку в современной Америке? – спросил он.
– Что? – переспросила Сара.
– Я сказал…
– Ох ты! – воскликнула Сара. – С чего это ты вдруг?
– Этот рабби, я думаю. – Мейер почесал лысину. – Мне кажется, я еще ни разу так не чувствовал себя евреем с того времени… с конфирмации, я думаю. Странно.
– И не беспокойся об этом, – мягко сказала Сара. – Ты и есть еврей.
– Так ли? – спросил он ее, прямо поглядев ей в глаза.
Она ответила таким же прямым взглядом.
– Ты должен это решать сам, – ответила она.
– Да я знаю, что я… ну, я вроде как зверею, думая об этом парне Финче. А это ведь плохо, ты знаешь. В конце концов, может быть, он и не виновен.
– Ты так думаешь?
– Нет. Я думаю, что как раз он сделал это. Но кто думает это –
– Этих двоих нельзя разделить, дорогой, – проговорила Сара.
– Может быть, ты не можешь. Я только хочу сказать, что я никогда особенно не чувствовал себя евреем, пока это не случилось. А сейчас вдруг… – Он пожал плечами.
– Тебе принести молитвенную накидку? – спросила Сара с улыбкой.
– Эх ты, умница, – сказал Мейер. Он закрыл календарь раввина и перешел к следующей книжке. Это был личный дневник. Он открыл застежку и начал просматривать его.
Суббота, Паршат Шемот. Зажег свечи в 4.24.
Вечерняя служба была в 6.15. Столетие гражданской войны. Время от времени обсуждаем еврейскую общину в южных штатах.
Мне кажется странным, что приходится знакомить своих прихожан с тем, как нужно правильно делать благословение перед возжиганием свечей. Неужели мы так далеко зашли в нашей беспамятности?
Baruch ata adonai elohenu melech haolam asher kid-shanu b'mitzvotav vitzivanu l'hadlick ner shel shabbat.
Благословен, о Господь Бог наш, Властитель вселенной, который освятил нас своими законами и повелел нам зажигать этот субботний свет.
Может быть, он и прав. Может быть, евреи обречены.
Я надеялся, что праздник Маккавеев заставит нас прочувствовать испытания, перенесенные евреями 2000 лет назад, в сравнении с нашей легкой и благополучной теперешней жизнью в условиях демократии. Сейчас у нас есть свобода вероисповедания, но это должно возлагать на нас и ответственность за пользование этой свободой. И вот пришла и ушла Ханука, а мне кажется, что этот Праздник Свечей ничему не научил нас, был для нас лишь поводом веселого празднества.
Мне кажется, я начинаю его бояться. Сегодня он выкрикивал мне угрозы, сказал, что я – именно я, из всех евреев, веду людей по пути разрушения. Мне хотелось вызвать полицию, но я знаю, что он и раньше так вел себя. Многие прихожане выслушивали от него филиппики, но, видимо, считают его безобидным. Однако он беснуется с пылом фанатика, и его глаза меня пугают.
Сегодня ко мне пришел один из моих прихожан, чтобы я помог ему разобраться в законах относительно пищи. Мне пришлось вызвать местного резника, потому что я не знал предписанную длину халлафа – ножа для убоя животных. Даже резник в шутку сказал мне, что настоящий раввин такие вещи знает.
Его гнев продолжает пугать меня.
Сегодня в ковчеге сзади, за Торой, я нашел нож.
