– Ты не рада, что я вернулся?
– Какая разница? Я только начала засыпать.
– Я вижу.
– В своей комнате.
– Ночная рубашка у тебя очень красивая. Моя бабушка носила точно такую же.
– Я так и думала, что тебе понравится, – произнесла Бланш ядовито, – специально ради тебя надела.
– Я всегда любил гладить фланель, – заявил Хейз.
– Убери лапы! – она увернулась, скрестила руки на груди и уселась посреди кровати, упершись взглядом в противоположную стену. Хейз, глядя на Бланш, снял пуловер и начал расстегивать рубашку.
– Если ты собрался раздеваться, – заговорила Бланш ровным голосом, – ты можешь сразу идти в…
– Ч-ш-ш! – вдруг зашипел Хейз. Руки его замерли у пуговицы. Потом он наклонил голову и стал прислушиваться. Бланш озадаченно смотрела на него.
– Что?..
– Ч-ш-ш! – повторил он, продолжая слушать. В комнате наступила тишина. В тишине проступил какой-то звук.
– Слышишь? – спросил он.
– Что?
– Слушай.
И они прислушались. Звук долетал слабо и отдаленно, но вполне ясно.
– То же гудение, которое я слышал ночью. Вернее, жужжание. Я сейчас вернусь.
– Куда ты?
– Вниз. В мастерскую, – ответил он и быстро вышел из комнаты. Когда он подходил к лестнице, в противоположном конце коридора открылась дверь. Вышла девушка с завитыми волосами, в теплом пеньюаре поверх пижамы. Она несла вафельное полотенце и зубную щетку. Улыбнулась Хейзу, проходя мимо. Спускаясь по лестнице, он услышал, как за девушкой закрылась дверь ванной комнаты.
В мастерской горели лампы. Жужжание, идущее откуда-то изнутри, растекалось в тихом ночном воздухе, внезапно прекращалось, снова возникало. Хейз тихо подошел по снегу, остановился у самого входа в мастерскую. Прижался ухом к деревянной двери и вслушался, но, кроме жужжащего гудения, не услышал ничего. Хотел было выбить замок, но передумал и тихо постучал.
– Да? – отозвался голос изнутри.
– Будьте добры, откройте, – попросил Хейз.
Он подождал. Послышался тяжелый топот лыжных ботинок, приближающийся к двери. Звякнул засов. В щели показалось загорелое лицо. Хейз узнал его сразу – это был Хельмут Курц, лыжный тренер, который помог ему накануне вечером, человек, которого он видел днем в горах как раз перед тем, как подняться по канатной дороге.
– Ox, здравствуйте! – сказал Хейз.
– Да… Что вы хотите? – спросил Курц.
Хейз был сама непосредственность.
– Я войду, не возражаете?
– Сожалею, но в мастерскую входить не положено. Она закрыта.
– Да, но вы внутри, не так ли?
– Я лыжный тренер, – заявил Курц. – Нам разрешено.
– Я только что видел свет, – продолжал Хейз, – а мне очень нужно с кем-нибудь поговорить.
– Гм…
– А что вы, кстати, здесь делаете? – небрежно спросил Хейз, небрежно нажал на дверь плечом, небрежно миновал Курца, а потом, жмурясь от света голой лампы над верстаком в другом конце помещения, попытался обнаружить источник наполнявшего мастерскую жужжания.
– Вы, в сущности, не имеете права, – начал неуверенно Курц, но Хейз уже оказался посреди комнаты, направляясь к другому освещенному месту, где над столом висела лампа под зеленым абажуром. Жужжание слышалось тут сильнее – жужжание старой машины, жужжание…
Тут он его увидел. К краю стола было прикреплено точило. Колесо продолжало вертеться. Хейз посмотрел на него, кивнул сам себе, а потом нажал на кнопку, чтобы остановить, и с улыбкой обернулся к Курцу:
– Точите что-нибудь?
– Да, эти коньки, – он показал на лежащую рядом пару коньков для фигурного катания.
– Это что, ваши? – осведомился Хейз.
Курц усмехнулся.
– Нет. Они ведь женские.
– Чьи?
– Гм, думаю, что вас это не касается. А вы как думаете? – учтиво поинтересовался Курц.
– Думаю, что касается, – спокойно ответил Хейз, продолжая улыбаться. – Вы и прошлой ночью здесь что-нибудь точили, мистер Курц?
– Извините, не понял.
– Я спросил, не вы ли…
– Нет, не я. – Курц подошел к верстаку и холодно взглянул ни Хейза: – Кто вы такой?
– Меня зовут Коттон Хейз.
– Очень приятно. Мистер Хейз, прошу прощения за то, что я вынужден проявить резкость, но вы в самом деле не имеете права…
– Да, я знаю. Сюда имеют право входить только лыжные тренеры, не так ли, мистер Курц?
– После закрытия мастерской – да. Иногда мы приходим для мелкого ремонта лыж или…
– Или для того, чтобы что-нибудь наточить, а, мистер Курц?
– Да. Коньки, например.
– Да, – повторил Хейз, – коньки. Но ведь вас здесь не было прошлой ночью, верно, мистер Курц?
– Да, не было.
– А то, понимаете, я слышал что-то вроде визга пилы или, точнее, напильника, а потом загудело и это точило. Так вы уверены, что не были здесь и ничего не оттачивали? Коньки, например? Или, – Хейз скрестил руки на груди, – палку?
– Палку? Зачем… – Курц вдруг замолчал. Потом взглянул на Хейза. – Кто вы? – спросил он. – Полицейский?
– Почему? Вы не любите полицейских?
– Я не имею никакого отношения к смерти Хельги, – поспешил заявить Курц.
– Никто не говорил, что вы имеете какое-то отношение.
– Но вы это подразумевали.
– Я ничего не подразумевал.
– Вы спросили, не оттачивал ли я палку прошлой ночью. Из этого я сделал вывод…
– Но палку вы не оттачивали?
– Нет! – отрезал Курц.
– Тогда что вы здесь делали прошлой ночью?
